Рождение «Сталкера». Попытка реконструкции - Евгений Васильевич Цымбал Страница 14

зафиксировалось в сознании, и Андрей Арсеньевич стал обдумывать возможные варианты. Он считал себя лучшим кинорежиссером страны, и шанс достичь успеха и на театральных подмостках показался ему соблазнительным. В качестве художника он хотел пригласить Александра Боима или Николая Двигубского. Композитором — Эдуарда Артемьева. Сам же Марк Захаров как режиссер особого пиетета у него не вызвал:

У [него] нет программы, нет идеи театра, нет перспектив. Он местечковый идеолог с фигами в карманах. Бог с ним совсем! Очень уж он мелкотравчатый[88].

Через пару лет Андрей Арсеньевич примет предложение Марка Захарова и поставит в его театре свой первый на профессиональной сцене спектакль. Но от подозрительности и презрения по отношению к однокашнику он не избавится никогда. Андрей Арсеньевич очень многих коллег числил по разряду, мягко говоря, не очень талантливых по сравнению с ним. Хотя в те времена Тарковского еще иногда раздражали неумеренная лесть, кликушество, приписывание ему благочестия и святости.

7 ноября. Андрей Тарковский: Почему все хотят сделать из меня святого? Боже мой! Боже мой! Я хочу делать. Не превращайте меня в святого[89].

Интересно, как бы отнесся Тарковский к своему интенсивному и навязчивому «оцерковливанию и оправославливанию», к той пафосной религиозной канонизации его творчества и биографии, которые настойчиво осуществляются сегодня?

В ноябре «Мосфильм» выдвинул «Солярис» на соискание Государственной премии. Тарковский очень заинтересован в премии, но не верит в поддержку Госкино и Союза кинематографистов: «Меня, скорее всего, прокатят — уж очень много у меня врагов»[90]. Но иногда он почему-то питал надежды, что коллеги, которых он презирал, захотят его наградить.

Тарковский начинает думать о фильме по роману «Доктор Фаустус» Томаса Манна. Роман увлекает его, однако Андрей Арсеньевич понимает, как трудно будет объяснить целесообразность весьма затратной экранизации немецкого романа в Госкино, и в качестве запасного варианта думает о повести Ивана Бунина «Освобождение Толстого». В его сознании прорастают и мысли о возможной театральной постановке в театре Марка Захарова. Тарковский думает о пьесе «Юлий Цезарь» Шекспира, но потом его выбор изменится.

Шестого декабря Тарковский выехал в Юрьевец на выбор зимней натуры для эпизодов военного времени в «Белом дне». Там в эвакуации он провел с матерью и сестрой два года, о которых хотел рассказать в фильме. Андрей Арсеньевич надеялся освежить детские впечатления. Поездка его разочаровала. Город, где он не был почти тридцать лет, утратил свой исторический облик и очарование. Снесены деревянные, украшенные древней резьбой исторические здания. На их месте воздвигли безобразные и безликие кирпичные коробки.

Не надо было ездить в Юрьевец! Пусть бы он остался в моей памяти прекрасной и счастливой страной, родиной моего детства… Я правильно написал в сценарии для фильма, который сейчас снимаю, что не следует возвращаться на развалины…

Как пусто в душе! Как грустно! Вот я потерял еще одну иллюзию[91].

Его настроение напоминает стихотворение его друга, сценариста Геннадия Шпаликова, утратившего оптимизм и радостное восприятие жизни:

По несчастью, или к счастью

Истина проста —

Никогда не возвращайся в прежние места.

Даже если пепелище выглядит вполне —

Не найти того, что ищешь,

Ни тебе, ни мне.

Декабрь с его самыми короткими днями, серой, сумеречной погодой — худшее время для выбора натуры. Но у Тарковского не было выхода. Он хотел посмотреть графичные, почерневшие от времени деревянные дома и заборы на фоне снега, приволжские пейзажи, ту русскую провинцию, которую он видел в тяжелые военные годы. Донести до зрителя зафиксированный в его сознании мир. Но этот мир оказался утрачен, и поездка в город, с которым связаны воспоминания детства, лишь усугубила депрессивное настроение.

Не улучшили его и две встречи со зрителями в областном центре Иваново. Местные чиновники от идеологии делали все, чтобы сорвать выступление чуждого им по духу кинорежиссера, и только героические усилия активистов ивановского киноклуба помогли этим встречам состояться.

По возвращении в Москву Тарковский прочитал список кинематографической секции по присуждению Государственных премий: Сергей Бондарчук, Сергей Герасимов, Лев Кулиджанов, Юлия Солнцева, Станислав Ростоцкий. Тарковский так характеризует коллег:

Завистливые бездарности. В общем, комментарии излишни. Я никогда в жизни не получу никакой премии, пока живы эти люди. Уж очень они меня не любят. Один Кулиджанов, быть может, не враг мне[92].

Это были мэтры советского кино, удостоенные наград, пользующиеся признанием публики. Их фильмы не противоречили указаниям партии и правительства, они были более понятны и доходчивы, чем фильмы Тарковского. Они получали награды не только на советских кинофестивалях, но и за рубежом. Андрей Арсеньевич не считал их искусством, совершенно не скрывая этого. Надеяться на выдвижение на Госпремию со стороны Тарковского было более чем наивно. И все же это был удар по самолюбию, больно ранивший его мятежную душу.

Хотя особых проблем на съемках «Зеркала» не возникало, Тарковский работал над этой картиной с повышенной тревогой. Нужно было не обидеть мать и отца. Они почти сорок лет были в разводе, но прикосновение сына к их любви, совместной жизни и ее краху воспринимали по-разному. Если отец более или менее спокойно, то мать, после развода прожившая всю жизнь в одиночестве, — болезненно и нервно.

Жизнь осложнялась квартирным вопросом. В квартире Тарковского на последнем, пятом этаже дома в Орлово-Давыдовском переулке, где они жили, окончательно прохудилась крыша, и с потолка текло во всех трех комнатах. Известный итальянский продюсер Дино де Лаурентис, побывавший во время Московского кинофестиваля в его квартире, увидел стоящие повсюду сосуды для сбора капающей с потолка воды и решил, что Тарковский — хиппи, а бутылки и сосуды — нечто вроде специально сделанной инсталляции или психоделической декорации, для того чтобы произвести впечатление на гостей. Возможно, в этом была доля истины, и умысел Тарковского хорошо наложился на простой советский быт. «Мосфильм», где Андрею Арсеньевичу обещали решить его проблему, не отказал в улучшении жилищных условий, но на студии существовала многолетняя очередь, государственные квартиры предоставляли прежде всего рабочему классу, нарушение этого порядка вызывало жалобы со стороны студийных пролетариев и фабкома «Мосфильма».

Тарковский, обидевшись на Сизова, который, по его мнению, недостаточно активно решал его квартирный вопрос, отправился в Союз кинематографистов ко Льву Кулиджанову, а потом в Госкино к Ермашу. Оба обещали помочь. Ермаш неожиданно предложил Тарковскому снять фильм о последних днях Льва Толстого. Андрею Арсеньевичу понравилась эта идея, ему казалось, что в период написания сценария по «Идиоту»