Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов Страница 134

«Правление Всероссийского Профессионального Союза Писателей, заслушав сообщение о нападках русской зарубежной прессы на члена правления К. И. Чуковского, особенно в связи с посещением России Гербертом Уэллсом, постановило: «Выразить свое сочувствие К. И. Чуковскому, грубо, незаслуженно оскорбленному. Вместе с тем правление считает необходимым считать, что травля, предпринятая против К. И. Чуковского, обусловливается не индивидуальными особенностями его литературно-общественной деятельности, но тем обстоятельством, что Чуковский принадлежит к той группе писателей, которые остались в России и продолжают заниматься литературным трудом. Таким образом, оскорбление, нанесенное К. И. Чуковскому, является вместе с тем оскорблением всей указанной группе писателей, почему правление постановило в ближайшем будущем поставить вопрос об отношении зарубежной печати к оставшимся в России литераторам во всей принципиальной широте».

— Как видите, эта история затронула самую суть проблемы... — сказал Корней Иванович.

— Писатель и революция? — спросил я.

— Да, можно сказать и так, — подтвердил Чуковский.

Корней Иванович взглянул на томик Блока — он все так же лежал корешком вверх, удерживая страницу, на которой оборвалось чтение — с моим приходом оборвалось. Потом мой собеседник вдруг взял книгу, прочел, как показалось мне, вне связи с тем, о чем шла речь только что:

Вот зачем, в часы заката

Уходя в ночную тьму,

С белой площади Сената

Тихо кланяюсь...

Он улыбнулся, заметил как бы между прочим:

— Тот, кто полагает, что поэзия Блока всего лишь исповедь поэта, ошибается — это исповедь России...

Корней Иванович задумался: ему предстояло сделать шаг от Блока к Уэллсу, это было не просто.

— Как Уэллс?.. Вы помните, это место в книжке Уэллса? По его словам, посещение первой школы было подстроено с самыми благими намерениями, как он называет меня, «моим собратом по перу», при этом «собрат по перу» будто бы сделал это, желая показать Уэллсу, какой любовью пользуется англичанин в России. Вряд ли Уэллс хотел меня обидеть... — заметил Корней Иванович и, пододвинув все тот же желтый лист «Всемирной литературы», добавил: — Нет, я действительно так думал: не хотел обидеть. Вот тут я прямо так и написал... Вы заметили? — он вновь обратился к тексту письма во «Всемирную литературу» и, отыскав необходимый пассаж, прочел: — «Конечно, мистер Уэллс не хотел обидеть меня. Он рассказывает эту историю очень благодушно и весело...», — он умолк, и его большие, сейчас бледнолиловые веки как бы ниспустились. — Так мне кажется, не хотел обидеть...

«Однако почему эта обида так стойка? — спрашиваю я себя, уезжая из Переделкино. — И обида ли эта на Уэллса?» Досье, которое передал мне Корней Иванович, рисует не столько его спор с Уэллсом, сколько с белыми перьями. Говоря о свободе клеветы, Чуковский имел в виду их. Но вот что характерно: Чуковский был очень заинтересован, чтобы многое из того, что написал тогда, было повторено теперь. Тот раз он сказал мне об этом прямо, настолько прямо, что это было похоже на завет человека, который видит уже тот берег.

НАРКОМ ЛЮБИЛ СТИХИ

К дороге четвертой

Автомобиль пересек Дунай и начал взбираться на гору. Пошли заводские корпуса за кирпичной оградой, высокой и глухой.

— Вот это и есть Чепель, — знаменитый Чепель, в какой-то мере колыбель рабочей Венгрии, — сказал мой спутник. — Если говорить о Коммуне, то ее цитаделью был Чепель...

Да, из истории я знал: в сущности здесь начиналась Венгерская Коммуна, отсюда она обращалась к народу, здесь она формировала свои отряды, отсюда они уходили к рубежам Советской Венгрии, и отсюда, со знаменитой Чепельской радиостанции Коммуна разговаривала с Москвой...

22 марта, на другой день после создания правительства Коммуны, Чепельская радиостанция вызвала к аппарату Ленина.

БЕЛА КУН. Вчера ночью венгерский пролетариат завоевал государственную власть, ввел диктатуру пролетариата и приветствует Вас, как вождя международного пролетариата...

ЛЕНИН. Здесь Ленин. Искренний привет пролетарскому правительству Венгерской советской республики и особенно т. Бела Куну. Ваше приветствие я передал съезду Российской коммунистической партии большевиков. Огромный энтузиазм.

И радиостанция в Чепеле начала действовать. Через карпатские хребты, что встали на пути из Венгрии в Россию, а заодно и через головы врагов, осадивших землю Коммуны, в Москву пошли радиодепеши.

В тексты радиотелеграмм вторгся быт революции.

— Чепель вызывает Москву! У аппарата Бела Кун.

— У аппарата Чичерин.

БЕЛА КУН. Прошу немедленно сообщить мне, как обстоят в армии дела со знаками различия? Мы должны немедленно разрешить этот вопрос.

ЧИЧЕРИН. В Красной Армии нет никаких знаков различия. Единственный значок — красная звезда, которую в Красной Армии носят все без исключения. Главнокомандующий одет так же, как рядовой.

Радио помогало преодолеть Карпаты настолько, что Красная Венгрия и Красная Россия обрели возможность говорить по вопросам, обыденным для революции — от того, что эти вопросы были обыденны, они не становились менее важными.

ЧИЧЕРИН. Прошу вас сообщить, просмотрели ли Вы немецкий перевод интервью Ленина?

БЕЛА КУН. Интервью товарища Ленина мы внимательно просмотрели и передали правильный текст. Одновременно позаботились о том, чтобы его поместили европейские газеты.

ЧИЧЕРИН. Неоценимо значение борьбы венгерского пролетариата, который принес в Центральную Европу огонь революции...

Обратите внимание на эти слова: «...который принес в Центральную Европу огонь революции». Так мог сказать только поэт.

Мне говорили в Венгрии, что Бела Кун приезжал на Чепельскую радиостанцию каждый раз, когда дела торопили его и в срочном ответе Москвы была насущная необходимость. В этом случае рабочий кабинет Бела Куна в сущности переносился в Чепель. Здесь вот, рядом с аппаратной, Кун, дожидаясь ответа, правил гранки своей статьи для газеты «Напсава» или писал тексты нот Клемансо и Вильсону, визировал текст интервью с корреспондентом «Гамбургер Фремценблатт» или составлял план доклада о внешней политике Коммуны на съезде Советов. А коли план доклада, то где-то под рукой должен быть томик Петефи, а может быть, и Араня и Ади. Да, у первого дипломата Коммуны была своя страсть: венгерская поэзия. Есть мнение: эту любовь к поэзии внушил ему Эндре Ади, певец революции, которого судьбе было угодно сделать учителем Бела Куна — в начале пути, в родном Леле юный Ади (он был на девять лет старше) давал гимназисту Куну домашние уроки. Нет, Ади определенно сыграл свою роль в