«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 13

Но и сам Пётр I явился на исторической сцене будто для устрашения врагов России! Образ царя-победителя долго хранился в народной памяти и, заметим, весьма необычным образом. На всех постоялых дворах, в трактирах и деревенских избах красовался яркий лубок: «Как мыши кота хоронили». На потешной картинке мыши везут то ли на дровнях, то ли на санях почившего кота-великана, а под несчастным вьётся надпись: «Кот Казанской, а умъ Астраханской, разумъ Сибирской». В траурной процессии шествуют мыши: впереди «подкопенная мышь гоноцъ гонитъ»; хвостатые «плакальщики» несут еду и брагу для поминальной трапезы: «мышь пирожинца пищитъ, пироги тащитъ» и «мыши несутъ ушатъ доброва питья выморознаго». И счастливы избавлением от грозного кота-тирана: бьют в бубен, играют на волынке, высвистывают на свирели развесёлые трели.

Критик Владимир Стасов в середине века девятнадцатого досконально разобрал сюжет исторического лубка: «Что касается до картинки Мыши кота погребаютъ, то её равномѣрно нельзя отнести ни къ слишкомъ раннему, ни къ слишкомъ позднему времени. Её иногда приписывали времени Іоанна Грознаго, а иногда времени Петра Великаго, основываясь на нѣкоторыхъ намёкахъ сюжета и текста».

Разбор, казалось бы, забавного сюжета народного лубка явно академический: «Но въ самой картинкѣ мы имеемъ одну подробность, которая наводить на мысль, что картинка эта всего скоре принадлежить (по сочиненію, если не по оттиску) къ эпохѣ Петра Великаго. Передъ процессіей кота, въ верхнемъ ряду (ихъ въ картинкѣ два) везутъ на колесахъ бочку съ каким-то питьемъ; запряжена въ неё мышь, а на этой верхомъ сидить мышёнокъ, который куритъ коротенькую Голландскую трубочку, подъ нимъ надпись “мышка тянетъ табачишка”. Но при Іоаннѣ Грозномъ табакъ не былъ ещё въ употребленіи в России…»

По одной из версий, в виде кота с огромными усищами изображён сам Пётр Великий. Намёк ясен всем: поначалу мыши (они же и шведы) поразили-таки русского кота (Петра I) под Нарвой, радостно празднуя свою победу. Но хоронить кота-исполина, равно как и торжествовать, оказалось рано: кот проснулся под Полтавой и показал всю мощь своих когтей ничтожным мышам-шведам!

Лубок этот был столь популярен, что не обошёл его своим вниманием и Александр Сергеевич! Вот герой «Капитанской дочки» Петруша Гринёв, прибыв в Белогорскую крепость, переступает порог дома капитана Миронова: «Я вошёл в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота».

А из-под пера Василия Жуковского явилась даже сказка «Как мыши кота хоронили». Не со счастливым для мышей концом: хитрый котище был лишь подвешен за лапы и казался беспомощным, а стоило лишь мышам развязать верёвки, Мурлыка очнулся и задал-таки мышиному народцу, праздновавшему панихиду по нему, кровавый пир. Сам же главный герой сказки в глазах несмышлёного мышонка выглядит поначалу весьма привлекательно: «Выйти не смея, смотрю я из щёлки и вижу на дальнем краю зверёк усатый, сизая шкура, розовый нос, зелёные глазки, пушистые уши, тихо сидит и за птичками смотрит; а хвостик, как змейка, так и виляет. Потом он своею бархатной лапкой начал усатое рыльце себе умывать».

Лубок «Как мыши кота хоронили».

Что ж, кошачьей грацией и впрямь можно залюбоваться! Посему и весёлая царица Елизавета Петровна жаловала своей благосклонностью этих милых созданий. Но, верно, оттого, что в дворцовых покоях объявились непрошеные хвостатые гости, – а их царица, впрочем, как и обычная женщина, страшилась более всего. Оттого-то и распорядилась выписать в Петербург из Казани крупных котов-крысоловов, слывших первейшими охотниками. «Указ о высылке ко Двору котов» за 1745 год гласил: «Сыскав в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловлению мышей, прислать в С.-Петербург ко двору Ея Императорского Величества… И ежели кто имеет у себя таковых кладеных котов, оных бы, для скорейшего отправления, объявили в губернскую канцелярию конечно от публикования в три дни, опасаясь за необъявление, кто оных имеет, а не объявит, штрафа по Указам…»

К слову, далёкие потомки тех самых казанских котов до сих пор живут в Зимнем дворце (а сам дворец входит в музейный комплекс Эрмитажа), исправно неся свою кошачью службу по защите бесценных раритетов от острых мышиных зубов.

Но те знаменитые «эрмитажные коты», «хранители» живописных шедевров, – ведь картинам, писанным маслом, немало доставалось от грызунов, – в музейных залах появились лишь при императрице Екатерине II. Именно она наделила котов придворной службою, повелев: «…Разделить котов на комнатных и подворных, а чтобы число первых и вторых знать, поручить вести учёт».

И хотя Екатерина II, как известно, слыла страстной поклонницей левреток, но и заморским породистым котятам досталось её царской ласки. Исторический факт: однажды фаворит государыни светлейший князь Григорий Потёмкин-Таврический доставил ей из Константинополя, столицы Османской империи, своеобразный «трофей», – ангорскую кошечку, пушистое белое сокровище с голубыми круглыми глазками. Верно, царица умилилась при виде столь хорошенькой «турчанки»! Сама же красавица-ангора удостоилась права жить в личных покоях государыни.

Редкостное свидетельство княгини Дашковой, сподвижницы императрицы, – в мемуарах она пишет, как в часы забав её августейшая подруга могла подражать кошке и даже… мяукать. Уж не пушистую ли свою «ангору» изображала Екатерина?!

Сведения о любви государя Николая Павловича, внука императрицы, к ласковым зверькам скупы. Но в письме своему учителю живописи Василию Шибуеву он, тогда ещё великий князь, с нежностью упомянул о ласковом питомце: «Мой дорогой кот». Но что за любимец был у будущего императора Николая I и как подзывал кота августейший хозяин? История не сохранила той клички.

В семействе последнего государя Николая II к кошачьему племени относились трепетно. Так великая княжна Мария Николаевна была доброй хозяйкой сиамскому коту, а её младший брат, наследник престола, цесаревич Алексей любил играть со своим Котькой. Кота подарил цесаревичу генерал-майор Свиты Его Императорского Величества, дворцовый комендант Владимир Николаевич Воейков, он же – крёстный отец Алексея. В мемуарах царского генерала, уцелевшего в революционных бурях, остались эти строки: «Однажды в разговоре о животных я рассказал Алексею Николаевичу об имевшейся у меня в имении породе кошек, представлявших из себя помесь куницы с домашней кошкой и напоминавших сиамских. Они были очень красивы: шоколадного цвета, с голубыми глазами и лапами, не обладавшими неприятным свойством выпускать когти. Наследник попросил привезти ему такую кошку».

Котьке пришлось-таки обстричь когти, дабы тот случайно не поцарапал Алексея, – ведь мальчик страдал гемофилией, и любая, даже маленькая ранка могла стать причиной большого несчастья. Однако наследнику отсутствие