Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман Страница 13

внимание, и Бедо упивался этой новой славой[111]. Он прекрасно понимал, что знакомство с герцогом и герцогиней может оказаться весьма кстати, ведь нацистский режим в Германии относился к его бизнес-интересам без особого восторга. Чтобы его предприятия в стране продолжали работать, ему уже пришлось дать крупную взятку немецкому государству и смириться с тем, что отныне они будут действовать под юрисдикцией «Арбайтсфронта»[112] – нацистского трудового фронта. Было очевидно, что такое шаткое положение долго не продержится.

Зная о симпатиях Эдуарда к немцам, Бедо задумал организовать громкий визит герцога и герцогини в Германию осенью 1937 года. План был рассчитан на двойной эффект: с одной стороны, он подчеркивал интерес Эдуарда к тому, как нацисты улучшили жизнь простого рабочего (с прицелом на передачу этих сведений в Британию), а с другой – дарил Гитлеру пропагандистский триумф. Сам же Бедо в то же время надеялся укрепить свои позиции в стране, которая, по его убеждению, в ближайшие годы будет господствовать в Европе, если не во всем мире. Он связался с адъютантом Гитлера, Фрицем Видеманом, и тот подтвердил, что фюрер отнесется к такому визиту благосклонно. Теперь оставалось лишь уговорить Эдуарда и Уоллис.

На руку ему сыграла послесвадебная хандра, охватившая и герцога, и герцогиню. Как это часто бывает у новобрачных, эйфория торжественного дня быстро сменилась унынием: они осознавали, что для британского света по-прежнему остаются изгоями. Неприятным напоминанием о недолгом царствовании Эдуарда послужило и письмо от его несостоявшегося убийцы, Джорджа Макмагона. После провальной попытки то ли предостеречь, то ли убить бывшего короля в июле прошлого года[113] Макмагон недавно освободился из тюрьмы и теперь засыпал герцога письмами с заверениями в верности и любви. В качестве доказательства он приводил пикантную деталь: на стене его камеры висел портрет герцога, там, где у других обычно красуется фото жены или возлюбленной. Эдуард, недолго думая, переправил эти назойливые излияния преданности Монктону, чтобы тот разобрался с ними по заведенному порядку.

Другие, куда более значимые фигуры были менее любезны. Герцог пришел в ярость, узнав, что мать даже не потрудилась прислать ему свадебный подарок. В своем письме он выплеснул на нее свою обиду: «Я был горько уязвлен и разочарован тем, что ты попросту проигнорировала самое важное событие в моей жизни», – и с угрозой добавил: «Ты должна уже понимать, что человеческие чувства имеют свой предел, и это вопиюще несправедливое и ничем не заслуженное обращение может привести лишь к одному – к моему полному разрыву со всеми вами»[114]. Ответа он не получил.

Репутация пары дала трещину даже в кругу самых близких друзей. 14 июля Николсон занес в свой дневник примечательную сцену: на ужине у Сибил Коулфакс, бывшей любовницы Эдуарда, он сидел рядом с Дианой Купер. Та, не стесняясь, призналась, что переметнулась в стан врагов миссис Симпсон, с гордостью заявив: «Я – главная из всех крыс»[115]. Вдобавок она поведала Николсону, что Уоллис бессовестно лгала всем друзьям, будто до брака у них с Эдуардом не было интимной близости. По мнению Дианы, секс у них, скорее всего, был еще в прошлогоднем круизе на «Налин», ведь у них были смежные каюты.

Герцог больше не мог полагаться на преданность былых друзей. Даже когда он благодарил Сибил за свадебный подарок – позолоченное блюдо – и описывал их нынешнюю жизнь как «поистине спокойную гавань после всех наших испытаний»[116], он понимал, что тешит себя иллюзиями. Изгнание особенно мучительно сказывалось на Уоллис. По словам Монктона, «она хотела, чтобы [Эдуард] получил все и сразу… ей было трудно примириться с тем, что, женившись на ней, он утратил былую значимость»[117]. Ранее в том же году она и сама писала Сибил с горькой иронией: «Я не удивлена и не разочарована тем, как ведут себя люди… мир жесток, а на одной честности далеко не уедешь»[118].

Но основной поток презрения герцог, подначиваемый Уоллис, направил на собственную семью. «Я не в силах понять, – негодовала она в разговоре с Сибил, – как королевская семья допустила, чтобы на одного из ее членов так несправедливо нападали? Это ведь никому не добавляет престижа»[119]. Вскоре после свадьбы король отправил старшему брату выстраданное письмо, в котором упрекал его в том, что он причинил их матери «много боли». Заверив, что «все, что я сделал, было продиктовано высшей необходимостью – благом страны», он с горечью сетовал на собственное уязвимое положение: «Ты думаешь, мне доставило удовольствие взойти на шаткий трон и пытаться его укрепить? Это была неблагодарная работа, и она еще далека от завершения». И хотя он робко вставил фразу: «Я лишь очень хочу, чтобы мы оставались настоящими друзьями», ему пришлось вычеркнуть из черновика самые острые пассажи – например, предположение, что «вся горечь – на твоей стороне»[120]. Хотя любой беспристрастный наблюдатель сказал бы, что горечи хватало у обоих.

Эдуард, разумеется, впал в ярость. «Когда ты писал, что мое письмо причинило боль Маме и что переписка со мной делает ее совершенно несчастной, ты хоть на мгновение подумал, как несчастен был я от того, как со мной обошлась семья, и как глубоко это меня ранило?» Он с негодованием отверг эпитет «шаткий» по отношению к трону и заявил: «Сомневаюсь, что даже самые заклятые мои враги стали бы отрицать, что я сделал очень многое для сохранения той самой системы, во главе которой ты теперь стоишь». И снова он примерил на себя маску незаслуженно обиженного государственного деятеля, чей поступок был продиктован патриотизмом, а не прихотью эгоистичного дилетанта. «Я всегда считал, – писал он, – что один из столпов монархии в Великобритании – это наше семейное единство, отсутствие публичных распрей и совместная работа на благо народа».

На десерт он оставил две угрозы. Во-первых, пригрозил, что «подумывает отказаться от использования титула Королевского Высочества» – шаг, который, стань он достоянием прессы, вызвал бы грандиозный скандал. Во-вторых, намекнул, что если Уоллис не получит такую же памятную медаль в честь коронации, как у него, он предаст их разрыв с братом публичной огласке. Как всегда, факты его не волновали; вместо этого он облачился в мантию праведного старшего брата и поучал короля: «Я уверен, перечитав это письмо, ты согласишься, что любую трещину в фундаменте трона, появившуюся из-за моего вынужденного отъезда, можно было бы с легкостью устранить, не унижая при этом достоинства моего и моей жены»[121].

Если Эдуард и не мог повлиять на своего брата, он мог, по крайней мере, попытаться оказать давление на других при дворе. В июле