Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен Страница 13

Их связывали сложные взаимоотношения. Поскольку знания и манеры Бенуа вызывали у Дягилева искреннее восхищение, он жаждал получить одобрение друга. «Мне даже кажется, что все, что я делаю, я делаю именно для вас, или, лучше сказать, из-за вас»[46], — писал он ему в письме. Бенуа же смутно испытывал зависть к дягилевской браваде и напористости. На склоне лет он признался в этом и дал одну из самых исчерпывающих характеристик таланту своего друга, по сравнению с которым все остальные его качества (в том числе честолюбие, расчетливость, высокомерие и склонность к суевериям) выглядят второстепенными.

Трудно определить, в чем именно это его творчество заключалось… Иначе говоря, Сергей Дягилев ни в какой художественной области не был исполнителем… У Дягилева была своя специальность, это была именно его воля, его хотение. Лишь с момента, когда этот удивительный человек «начинал хотеть», всякое дело «начинало становиться» «делаться»[47].

Иначе говоря, он умел побуждать окружающих к действию, пользоваться людьми (и избавляться от них), воодушевлять и вдохновлять, преодолевать столь обычную для русских склонность к бюрократизму и сопротивлению, к лени и праздности. Выражаясь современным языком, он был превосходным управленцем и знал, как добиться успеха. Необходимость прикрываться желанием сделать карьеру на поприще юриспруденции или государственной службы отпала, оставался вопрос: за что взяться?

То, с каким удовольствием в 1895 году Дягилев занимался покупкой обстановки и картин для своей маленькой квартиры, натолкнуло его на мысль об организации выставки или даже открытии частной галереи. Его художественные вкусы преобразились под несколько настоятельным влиянием Бенуа, который к тому моменту уже начал заявлять о себе как о художественном критике и искусствоведе. Во время своих последующих путешествий по Европе в компании Дмитрия Философова Дягилев принялся ловко скупать этюды и наброски в тех студиях, где обитала молодая поросль символистов и импрессионистов. Вернувшись в Петербург со своим небольшим уловом, он напустил на себя важный вид и сделал щегольской монокль и цилиндр непременными атрибутами своего стиля. Теперь его образ приобрел утонченный лоск. Позже Сирил Бомонт так описывал Дягилева: «Он был очень обходителен в общении, чем напоминал модного доктора у постели больного. Тембр голоса у него отличался какой-то мягкостью, ласковостью и бесконечной притягательностью. Устоять перед его mon cher ami{13} и сопровождавшим его нежным прикосновением к руке или запястью было невозможно. При этом в минуты раздражения он порою вел себя ужасно грубо и высокомерно, осаждая собеседника едким сарказмом, в котором ему не было равных»[48]. Готовясь встретиться лицом к лицу с миром и завоевать его, он написал своей любимой мачехе столь часто цитируемое теперь письмо, где совершенно беззастенчиво поделился с ней мнением о самом себе:

Что касается до меня, я, во-первых, большой шарлатан, хотя и с блеском, во-вторых, большой шармер, в-третьих, нахал, в-четвертых, человек с большим количеством логики и малым количеством принципов и, в-пятых, кажется, бездарность; впрочем, я, кажется, нашел мое настоящее назначение — меценатство. Все данные, кроме денег, — mais ça viendra{14}[49].

Те два года, что Бенуа жил в Париже, стали для Дягилева передышкой, во время которой у него созрела идея посвятить себя критике и так оставить свой скромный след на ниве русского искусства. Когда в 1897 году Бенуа вернулся назад, чтобы устроить выставку акварелей, собранных его покровительницей, княгиней Тенишевой, Дягилев опубликовал смелую рецензию, в которой позволил себе язвительно высказаться об особенностях экспозиции, чем, несомненно, обидел не только Бенуа, но и щедрую, благосклонную княгиню — а ведь он, вероятнее всего, искал поддержки именно такого человека. Жена крупного промышленника, полная прогрессивных планов и просвещенческих идей, возникших под опосредованным влиянием эстетики Морриса и Рёскина, княгиня Тенишева организовала в своем имении Талашкино центр по возрождению и сохранению народных искусств и ремесел — важный символ витавшей тогда в воздухе моды на исконно русскую фольклорную культуру. Это веяние добралось даже до царского двора, где стали устраивать маскарады в народных костюмах и танцевать русскую плясовую вместо французских гавота и котильона.

Спустя несколько недель после выставки Тенишевой, организованной Бенуа, Дягилев открыл свою собственную экспозицию акварелей и имел наглость написать на нее анонимную рецензию. Правда, выставка действительно оказалась больше, смелее и лучше: все в ней, включая впечатления посетителей, было спланировано до мельчайших подробностей. Бенуа, должно быть, пришел в ярость от такой самонадеянности Дягилева, но благодаря странной привязанности, существовавшей между ними несмотря на все их разногласия, они вскоре помирились.

В 1897 и 1898 годах Дягилев, спонсируемый легковерными богачами, устраивал еще более амбициозные выставки современного искусства с оглядкой на известный ему опыт наиболее передовых художественных галерей Лондона, Парижа, Вены и Мюнхена. Втайне он выражал недовольство русскими художниками и с пренебрежением относился к их увлеченности сентиментально-реалистическим стилем и к населенным крестьянами пейзажам, но при этом ревностно заявлял о своем желании экспортировать на Запад и прославлять недопонятое там русское искусство. В последующие тридцать лет эта цель и это направление будут составлять основу его деятельности.

Л. С. Бакст. Портрет С. П. Дягилева с няней, 1906 год

Вслед за выставками Дягилев взялся за осуществление еще более грандиозного замысла: создание богато иллюстрированного журнала, наподобие появившегося в эпоху ар-нуво английского ежемесячника The Studio. Журнал получил название «Мир искусства». Ничего подобного Россия еще не видела, а непомерная стоимость производства этого блестящего издания делала его еще и предметом серьезных финансовых обязательств. Но Дягилев был не настроен экономить на качестве. Заручившись материальной поддержкой княгини Тенишевой и промышленника Саввы Мамонтова, он направил всю свою кипучую энергию на то, чтобы привлечь к сотрудничеству лучших из лучших, а невским пиквикианцам отвел роль неофициальной редколлегии и бесплатной рабочей силы. Все получали от этого большое удовольствие. «Журнал нас эксцитировал, эмустильировал… Каждый вечер происходят горячие дебаты», — писал Вальтер Нувель в первые бурные недели подготовки номера[50]. Бакст занимался художественным оформлением и отвечал за графику. Бенуа наконец прекратил свое фырканье и тоже присоединился к ним, привнеся в дело уникальные по глубине знания: быть может, втайне он мечтал самостоятельно начать нечто подобное, но самодовольный кузен Дмитрия из Перми снова его опередил.

Первые номера производили впечатление чего-то совершенно претенциозного благодаря тому пространному, непоследовательному