Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон Страница 13

поступила на исторический факультет Петроградского университета, где предпочтение отдавалось исследованию Средневековья. Факультет возглавлял Иван Гревс, учитель целого поколения блестящих умов, в том числе историка Ольги Добиаш-Рождественской, философа и историка Льва Карсавина; всех их Юдина знала и глубоко уважала. Преподаватель эллинистической религии Иван Иванович Толстой представлял гуманитарные науки как некое «…"буйство" познания (при чеканной, сдержанной форме, при подчеркнутой аскетической прозрачности поведения и слова лектора, едва ли не "сухости" стиля) <..> И на этих занятиях нас тоже было мало; сидела на них, в упор глядя на Ивана Ивановича громадными хрустально-дымчатыми очами гениальная женщина, Ольга Михайловна Фрейденберг, сама – миф, сама – сивилла, сама – философ, двоюродная сестра Пастернака».[93] Эти строки были написаны примерно через пятнадцать лет после смерти Фрейденберг. Юдина сокрушалась: «Непонятая, неразгаданная, неузнанная… философ и филолог-классик».[94]

Пожалуй, самым выдающимся петроградским профессором истории был Лев Карсавин, проявляющий глубочайший интерес к познанию истории, духовной философии и метафизике. Действительно, Карсавин начал с изучения философии, но, по указанию профессора Гревса, переключился на средневековую историю, сосредоточившись на переходном периоде между поздними римлянами и Средневековьем. Личность Карсавина, спокойная и притягательная, производила особое впечатление на его учеников. В 1916 году он страстно увлекся двадцатилетней студенткой Бестужевских курсов Еленой Чеславовной Скржинской (друзья называли ее попросту Чеславна). То, что он превратил свой любовный роман в некий литературный жанр, соотносилось с его представлением о многообразии форм философской и духовной жизни. Биограф Карсавина Доминик Рубен писала: «Чеславна Скржинская была хорошенькой и нежной девушкой из аристократической семьи <..> Восходящая звезда на историческом отделении, впоследствии она стала одним из ведущих медиевистов Советской России».[95] Слухи распространились быстро. Еще до того, как роман расцвел, Карсавин был замечен «…мчащимся по широкому университетскому коридору на дамском велосипеде, который, по слухам, принадлежал некой поклоннице и музе».[96] Карсавин и не скрывал своего увлечения.

Скржинской было суждено стать ближайшей подругой и наперсницей Юдиной на всю жизнь. Любовь к музыке послужила их сближению в той же мере, что и страсть к истории. Чеславна с детства училась игре на фортепиано, и в 1925 году Юдина приняла ее в свои ученицы. Скржинская вспоминала первую встречу с Юдиной в 1921 году на одном из семинаров Льва Карсавина: «М. В. сидела чуть в стороне, у стены, очень внимательно слушала, не выступала… Прическа волнистая, выдававшая в ней еврейку… Встречала ее и потом на семинарах и лекциях, а однажды, проходя по Дворцовой набережной, я поздоровалась с ней… вроде бы знаем друг друга… Потом рискнула просто пойти к ней. Очень волновалась, когда звонила в ее дверь, но она приняла меня очень хорошо…»[97]

Это мнение о Юдиной, «любительнице», слишком застенчивой, чтобы открыть рот на занятиях или семинарах, подтверждали и другие студенты, в том числе сестра Скржинской Ирина: «В семинарах Льва Платоновича Карсавина Маруся мало занималась. Она была новичок, поэтому вела себя робко <..> Лев Платонович сыграл трагическую роль в жизни Леши (Скрижинской). Они любили друг друга, но он не смог пожертвовать семьей, хотя там знали об их любви».[98]

В книге «Noctes petropolitanae», вышедшей в 1922 году, во время его изгнания из России, Карсавин описал свой роман с известной долей самоиронии. Ирина отмечала: «Все это так и было, мы в этом участвовали. Он в предисловии пародирует и высмеивает сам себя, все то, что будет в следующих главах».[99] Харизматичный Карсавин произвел на Юдину глубокое впечатление: «Кто слыхал лекции Карсавина, занимался в его семинарах, беседовал с ним – тот навеки с ним связан. В нем был силен дух сомнения, дух сарказма, дух "совопросника века сего", но что было за всем этим сложным, угловатым, как бы "еретическим"?»[100] Хотя Юдина недолго училась у Карсавина, волею судеб ей предстояло сохранить связь с ним и его семьей на протяжении всей жизни.

Юдина вернулась к занятиям на фортепиано в консерватории осенью 1920 года, планируя окончить ее следующим летом. В тот момент она продолжала учиться в университете, хотя был очевиден приоритет музыкального образования. К зиме эта двойная нагрузка оказалась для Марии невыносимой, она призналась своему профессору филологии Виктору Жирмунскому: «С глубоким сожалением и еще большим стыдом принуждена сообщить Вам о том, что чрезвычайные обстоятельства заставляют меня уйти из Вашего семинара <..> Вы, без сомнения, уже смогли убедиться в том, что ввиду моего дилетантства моя работа не могла представить собою никакого научного интереса <..> Я просто не рассчитала своих сил: работать одновременно в 2-х областях, по-видимому, все же невозможно с равной энергией…»[101]

На выпускном вечере (см. главу 3) было объявлено, что Юдина зачислена в преподавательский состав Петроградской консерватории. Сразу после этого началась ее блестящая концертная жизнь. При этом она находила время для университетских курсов, иногда пела в церковном хоре, участвуя таким образом в церковной жизни. В консерватории она взяла за правило никогда не говорить со студентами о религии, если только не узнавала, что кто-то из них исповедует православие. Не афишируя свою веру, Юдина не скрывала своих взглядов, даже тогда, когда заполняла обязательную анкету для Ленинградской консерватории в 1925 году. В ответ на вопрос, принадлежит ли она к политической партии, она написала: «Партия слишком серьезная вещь, чтобы ей можно было только сочувствовать, – нужно содействие <..> Во многом соглашаясь с РКП, не могу ей принадлежать вследствие своих идеалистических и религиозных воззрений».[102]

Юдина с сожалением признавалась:

«Ученый, увы, из меня не получился, музыка меня очень отвлекала, но я счастлива тем, что в меня крепко были вложены некие основы интеллектуального и этического бытия вообще <..> Я получила некие "ключи" к гуманитарному познанию вообще, необозримое поле мышления в целом, из коего могу черпать до гробовой доски… О, что это были за люди – и учителя, и ученики!.. То был поистине "цвет человечества"! Бескорыстие, трудолюбие, ответственность, активная доброта, сила мысли… О карьере не помышлял никто, все были подлинными, из чистого металла, без "поделок"».[103]

Позже Юдина с ностальгией напишет о духе дореволюционного Санкт-Петербурга: «Нередко стояли мы после той или иной лекции, того или иного семинара у Дворцового моста или у сфинксов на Университетской набережной, где вся и все было окутано тихо шелестящей сеткой осеннего дождя; бесшумно проплывали полупустые корабли; мы все были в какой-то степени "летучими голландцами"; мы – одна из ветвей российской интеллигенции, при всем различии характеров, устремлений, путей, – мы были