Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура Страница 13

Как нам относиться к исчезновению категории работы по дому в контексте мобилизации населения на тотальную войну? Какова, например, связь между этим исчезновением, созданием в японских вооруженных силах специальных мест для сексуального «поощрения» солдат (где работали преимущественно женщины из «формальных колоний» империи, продолжавшей захватывать все новые части Азии и Тихоокеанья) и усилением других форм массовой экспроприации результатов труда? Как государственный проект по установлении автаркии, претворивший в жизнь, по выражению Уно, экономически невозможное, но политически необходимое, привел к тому, что респектабельная буржуазия (по Сезеру) стала идти одним курсом с членами СС? Кто был списан со счетов в ходе этого процесса? Как люди, считавшиеся отбросами и в деревнях, и за их пределами, отказывались считаться с этим клеймом? Как я могу рассказать их историю коллективного отказа от навязанных системой образования правил поведения, которые помогли впечатать колониальное мышление в самое сердце нации, даже если этот отказ не привел к рождению революционного или антиколониального движения? Ответам на эти вопросы я и посвящаю следующие шесть глав.

2. Огораживание и объединение общин

Борьба с ограничительными логикой и действиями японского конкистадорского гуманизма десятилетиями длилась в Асаме, одном из пяти округов, составлявших деревню Сиго в регионе Исэ префектуры Миэ. Этот район неофициально разделялся рекой Асамой на южную часть, где жили самопровозглашенные иппанмины – этот термин использовали люди, считавшие себя единственными легитимными членами деревенской общины, – и северную часть, населенную буракуминами: эту категорию, приобретшую политическое значение после принятия в 1871 году Указа об отмене низших каст, иппанмины использовали для дискриминации своих соседей[162].

Эта глава показывает всю мощь консенсуса иппанминов: они добились того, что финансовое, социальное и политическое бремя государственного огораживания общинных земель стали нести исключительно буракумины. Объявление буракуминов отщепенцами, обвинения их в уничтожении государственной собственности вопреки официальным данным, свидетельствующим об обратном, – все это мешало властям принимать какие-либо, даже если они признавали серьезность выдвигавшихся буракуминами обвинений в дискриминации. Сила консенсуса, заключавшаяся в способности иппанминов превратить непочтение к соблюдавшемуся поколениями сосуществованию в способ захвата политической власти и позволявшая уничтожать исторические свидетельства, применялась не только в Асаме или префектуре Миэ. Однако именно борьба жителей Асамы выявляет всю нелепость представлений о непрерывности, неизменности и потому непреложности существующих в сельской местности отношений. Также она показывает нам, каким образом заложенная в эпоху Мэйдзи современная правовая система, внутри которой все равно находилось место общему праву, – по словам Петеро Калуле, «до сих пор накладывается на заранее расчитанные юридические рамки и случаи одностороннего принуждения, порождающие повседневное насилие»[163].

Самопровозглашенные иппанмины начали столь активно прибегать к помощи закона и полиции для выселения своих соседей-буракуминов из-за того, что государство само создало буракуминов как соционаучный объект изучения – этот процесс начался после указа 1871 года. По утверждению историка Курокавы Мидори, разорение множества сообществ бураку в начале 1890-х годов и их радикализация в ранние фазы Движения за освобождение бураку сделали эту группу населения объектом пристального внимания власти задолго до начала той борьбы, о которой я пишу в этой книге. Под руководством Аримацу Хидэёси, служившего ранее в полиции при Министерстве внутренних дел и в Отделе социального обеспечения, префектура Миэ стала центром социальных исследований сообществ бураку. Аримацу поручил Такэбе Тораитиро организовать изучение условий жизни в окрестных общинах буракуминов. Его доклад, опубликованный в 1907 году под названием «Обзор мер по совершенствованию особых бураку», стал образцом для подобных проектов по всей стране[164]. Курокава считал важным исследование Такэбы, так как в нем был предложен термин «особые бураку», позволивший объединить существовавшие подтексты понятия «феодальность» и подкрепленные данными свидетельства преступлений бураку в единый предмет рассмотрения[165]. Это, а также изучение расовых истоков бураку такими антропологами, как Тории Рюдзо, сделали общепринятым мнение, что их следует изучать – и направлять на путь истинный. Даже когда приводились примеры успешных программ реформирования бураку, о них говорили как о «недавно освобожденных узниках», выигравших от инициированного государством процесса реабилитации[166].

Внимание общества и государства к фигуре буракумина усилилось после рисовых бунтов 1918 года. В городе Цу и девяти других районах префектуры Миэ с 12 по 15 августа продолжались восстания, которые привели к аресту 277 человек. Обеспокоенные свидетели беспорядков говорили об опасностях, дремлющих в поселениях бураку[167]. Особенно их тревожило, что в центре этих бунтов находились женщины – большое количество участниц беспорядков подкрепляло убеждение, что с семьями бураку было что-то не так. Государственные чиновники и пресса упорно продолжали насаждать существующий стереотип: якобы бураку – это неуправляемые люди, которых необходимо «укротить» с помощью постоянного наблюдения, сексуального образования, усиленного государственного надзора и реформ по преодолению нищеты[168].

Серия статей, появившихся в газете «Тюо симбун» сразу после беспорядков, объясняет моральную деградацию и гендерные взаимоотношения внутри семей бураку в социально-научных терминах, которые очень бы понравились сторонникам евгеники. В большой статье с названием «Равнодушные к адюльтеру и пр. Часть 6», опубликованной 13 сентября 1918 года, автор описывает условия жизни в общинах бураку, начиная с беспокойства о состоянии их здоровья.

Он пишет, что предрасположенность этих людей к болезням – результат их слабой физической конституции, вызванной нищетой и близкородственными браками. Ранние браки – молодые люди женятся в 17–18 лет, девушки выходят замуж в 13–14 – приводят к рождению детей, которые, по мнению автора, «попросту дефектны». Рефреном всей серии статей стала проблема промискуитета, которая якобы затрагивает и мужчин, и женщин[169]. Автору, судя по всему, куда проще было объяснить причины беспорядков физической патологией бураку, чем открыто осудить условия жизни, которые провоцируют все более воинственные выступления, – и тем более чем принять всерьез революционные настроения тех, кто в них участвовал.

Одна из причин, по которым люди участвовали в рисовых бунтах, – из-за дискриминации им было сложно приобрести рис по доступной цене. Историк Ояма Сюнпо, изучающий бураку, объясняет, что ямаятои (работавшие в горах), поденщики, грузчики, портовые рабочие и цветочники, вышедшие на улицы, давно были вынуждены выживать на крошечном количестве риса: о таких людях говорили «живущие на один сё»[170], [171]. Они считали, что отказ торговцев рисом продавать им свой товар ставил их жизни под угрозу. Курокава, однако, предупреждает: думать, что в восстаниях участвовало непропорционального много бураку, – заблуждение, отражающее стереотипы об их склонности нарушать закон[172].

Результатом рисовых бунтов – в плане обращения государства с буракуминами – стал новый вид конфронтации, противопоставившей так