Свидетель или история поиска - Джон Годолфин Беннетт Страница 124

Двенадцатого марта я вернулся в Англию. Приглашение было послано и принято. Оставшееся время я решил использовать для завершения работы над «Драматической Вселенной». Надеяться написать хоть строчку в Лондоне было невозможно, поэтому я принял предложение Кристофера Вайнеса сдать мне коттедж, Кэ Крин, находящейся в крайней западной точке Ллейна, в Северном Уэльсе. Я отправился туда и, отложив все дела, занялся рукописью. Она была завершена за несколько дней до прибытия Пака Субуха в Англию 21 мая 1957 года.

В Северном Уэльсе я излечился от двух заболеваний, которые долго тянулись за мной по жизни. Первое — время от времени повторяющаяся дизентерия, которую я подхватил в Смирне; а второе — слабость легких из-за туберкулеза. О подобных излечениях сообщали многие люди, регулярно практиковавшие латихан, поэтому я стал более серьезно относится к «исцеляющему» аспекту Субуда.

Но еще важнее для меня было моральное обновление, случившееся со мной в апреле, через пять месяцев после открытия. Этот опыт был подлинно очищающим. Яркий внутренний свет безжалостно пролился на мое прошлое. Жизнь во всех подробностях предстала передо мной. Я вспомнил все: приятное и неприятное, в особенности то, о чем хотел бы позабыть. Например, я вспомнил все свои дела с экс-хедивом Аббасом Хилми-пашой и то, как оправдал свои весьма сомнительные действия. Я вспомнил все свои связи с женщинами, и все, что представлялось мне состраданием или желанием помочь, оказалось выходом для животных импульсов или необходимостью спрятать от самого себя глубинный страх перед ними. Непостоянство и нечестность в делах, бегство от неприятных ситуаций и, хуже всего, нечувствительность к переживанием других и упрямство — все это остро предстало передо мной в сотнях безжалостных эпизодов, преследующих меня, как злобные бесенята. Ночью я не мог уснуть из-за угрызений совести и отвращения к себе. Казалось, я сойду с ума или умру.

Странно, но внешне это едва ли отразилось на моей жизни, и никто не заметил моих мучений. Если мне не изменяет память, очищение длилось две недели.

В перерывах между работой над рукописью я изучал индонезийский язык и к приезду Пака Субуха смог, хотя и с трудом, прочесть его книгу Susila Budhi Dharma, копию которой, опубликованную в Индонезии на трех языках, одолжил мне Рофе.

Вернувшись в Лондон я узнал, что Пак Субух собирается привезти с собой не только свою жену, но и двух помощников, которые платили за себя сами. Где они остановятся? Рофе предложил Кумб Спрингс как очевидно самое удобное место. Это вызвало некоторую ревность, как если бы я хотел присвоить Субуд себе. Я предложил снять в Лондоне меблированный дом. Я не хотел по своим соображением пускать Пака Субуха и его спутников в Кумб. Для меня Субуд все еще оставался важным дополнением к тому, что я получил от Гурджиева, но своего места он еще не занял. Пока я не узнал о нем больше, я не хотел, чтобы меня связывали с Субудом.

Времени до приезда Пака Субуха оставалось все меньше, и я все сильнее беспокоился о той ответственности, которую брал на себя. Опыт очищения показал мне, что Субуд достаточно реален, но обладает и разрушительными силами. Что будет с людьми, невооруженными, как я, годами опыта и страданий? Как выбрать тех, кого привести к Паку Субуху? Другие считали мои предосторожности излишними. Они-то были свободны. Они могли рассказывать всем о Субуде, но на них не лежало бремя ответственности. Если я скажу своим ученикам, что практикую уже шесть месяцев, они, конечно, захотят сами попробовать.

Мне казалось, что лучше всего будет познакомить Пака Субуха только с несколькими избранными учениками, а другим пока объяснить, как я понимаю Субуд. Если мой план сработает, нужно было рассказывать как можно меньше и не дать Паку Субуху появиться в Кумб Спрингс. Неожиданное событие полностью изменило ситуацию. Киноактриса Ева Барток несколько лет была членом моей группы. Я был поражен ее искренностью, хотя из-за своей профессии она пропускала много занятий; как-то она позвонила из Голливуда, где снималась в очередном фильме, и сообщила, что очень больна и американские врачи считают неизбежной серьезную операцию. Ей нужен был мой совет, и она хотела приехать в Англию. Пока она говорила, я подумал, что ей предназначено вылечиться с помощью Субуда и что благодаря этому Субуд приобретет широчайшую известность. Я увидел, что вся моя жизнь будет взорвана, и Субуд поглотит меня. До этого я думал о Субуде как о чем-то личном, что изменит мою внутреннюю жизнь, но никак не коснется моей внешней деятельности.

Я пригласил Еву, сказав, что, если она приедет около 22 мая, я смогу предложить ей особый шанс поправить здоровье. Я знал, что жребий брошен, и я пускаюсь, возможно, в самое рискованное приключение.

Пак Субух прибыл вместе со своими спутниками. Небольшой группой мы отправились встречать его в аэропорт. Я узнал Пака Субуха сразу — он сидел на стуле, одинокий и спокойный, среди волнующихся пассажиров, у одного из которых были какие-то проблемы с иммиграционной полицией. Невольно я сравнил эту встречу с прибытием Гурджиева из Америки. У обоих была способность создавать вокруг себя особую среду, в которую не могло проникнуть ни одно чужеродное влияние. Оба отличались поразительной экономичностью в жестах и движениях, той полной неподвижностью, которая, по моему мнению, является одним из признаков освободившейся души. На этом сходство заканчивалось. В любом окружении Гурджиев был самой заметной и впечатляющей фигурой. Величественная бритая голова, свирепые усы и горящие глаза всегда привлекали к нему внимание. Пак Субух был сравнительно незаметным и, казалось, отводил внимание от себя, как будто в его планы входило остаться незамеченным. Когда он встал, я увидел, что он гораздо выше любого из знакомых мне индонезийцев. Я не мог определить, какой нации принадлежат его черты, больше напоминающие араба, чем индийца, и, хотя его кожа была коричневой, он не производил впечатление жителя тропиков.

В тот вечер те, кто приглашал его, познакомились с Паком Субухом в доме Рофе. Я спросил его, должны ли посвященные в Субуд прекратить работу по методу Гурджиева. Он ответил: «Нет. Ничего не меняйте. Бапак не учитель. Ваш учитель — Гурджиев, а с подлинным учителем вас ничто не может разлучить, даже его смерть. Но Бапак говорит вам, что если вы будете искренне практиковать латихан, то сможете по-другому понять учение Гурджиева». Он остановился, чтобы дать переводчику договорить и добавил: «Бапак говорит, что позже вы узнаете