Рильке жив. Воспоминания. Книга 2 - Морис Бетц Страница 12

Май 1926 года: получено «Разрешение на печать» для «Записок Мальте Лауридс Бригге». Тем временем Рильке проводит дождливую, неприветливую весну в Валь-Монт.

Здесь, – пишет он, – все больные в отчаянии от погоды, которая опровергает прекрасное название месяца и заставляет поверить, что даже на небесах идеалы приходят в упадок и что нигде больше нельзя чувствовать себя уверенно.

Но в тот день, 25 апреля, когда мое письмо принесло ему весть о наших планах и скорой публикации «Записок», поэт впервые за год услышал, как бы в предчувствии обновления и восстановления, зов кукушки, который через несколько дней подарил ему восхитительное стихотворение:

Depuis tant de semaines tout nous dispute nos

règles d’hiver… Il faudra, il faut

désarmer, s’adoucir, laisser faire

l’inévitable printemps héréditaire.

Déjà le nid dans mon oreille est assez doux

pour que ta voix y vienne, Coucou!

Dépose dans cet écrin le long collier de tes cris

dont le fermoir perdu nous occupe. Tant pis![57]

[На протяжении многих недель все вокруг

нарушает устои зимы. Мы должны,

мы обязаны сдаться, стать мягче, признать

неизбежность этой грядущей по праву весны.

Уже и гнездо в моем ухе готово уютное,

чтобы в нём поселился твой голос, кукушка.

Ах, сложи, наконец, в этот ларчик ожерелье своего кукованья —

только вот потерялась застёжка… Досадно!]

Подстрочник[58]

Вы уже слышали в этом году неутомимую кукушку? – спрашивает он госпожу М. в своем письме от 11 мая. – 25 апреля ее голос впервые тронул меня, голос, который для меня, как никакой другой, таит в себе опасность и коварство весны с её меланхоличной нетерпеливостью обновления. Первое «У» в вокале года, и вот оно уже удвоенное, и, ей-богу, произнесенное с напускной самонадеянностью существа, которое взлетает и пытается скрыться… Кажется, все успокаивается – но в повторном зове кукушки есть (уже!) что-то похожее на мимолетное признание в любви. Ах! Какая легкость, какое чудесное легкомыслие этой птицы, которая обещает и обещает, – слишком многое обещает… (Сравните с амурным упорством горлицы). Мне всегда хотелось сравнить эти кукушкины зовы с податливыми перчатками, с этакими серенькими перчатками, брошенными в комнату всем тем рукам, которые хотят схватить и удержать непостижимое (верите ли?) Эта птица-пересмешница щедро раздает эти нежные перчатки. Малларме мог бы навечно запечатлеть созвездие кукушки, чей образ преследует меня уже столько весен. Только он, только он один умел изобразить проекцию вещей, их астральную сущность, их воображаемый контур, который охватывает их, не вмещая, который высвобождает их в большей степени, чем связывает, и который, пережив их в бесконечности, воспевает безмерные стороны их бытия и их гордое, роковое блуждание. Если бы существовал небосвод для слуха (подобно небосводу, что изумляет наши глаза), не кажется ли Вам, что голос кукушки можно было бы найти на нем среди созвездий весны? Какой нежный изгиб он описал бы на этих небесах слуха![59]

Очередная встреча с Эдмоном Жалу в Лозанне ускорила это счастливое, весеннее развитие событий. «Разве это была только Лозанна? Это был почти Париж!» – восклицает Рильке, вспоминая эту маленькую поездку[60]. А в конце мая он, наконец, смог вернуться в Сьерру, попеременно останавливаясь то в Мюзот, то в менее суровом отеле «Бельвю» [Bellevue].

Тем временем в Париже я максимально использовал адреса и информацию, которые дал мне Рильке. Несколько статей уже были собраны в папке редакции «Ежемесячных тетрадей» с надписью: «Признание Рильке» [Reconnaissance à Rilke]. Даниэль Ропс, Жан Кассу и Марсель Брион были одними из первых, кто откликнулся на наш призыв. Вскоре к ним присоединились и другие: Эдмон Жалу, Франсис де Миомандр, Женевьева Бьянкис, Феликс Берто, Франц Эленс, Жак Бенуа-Мешин, Андре Жермен, Андре Берже.. Очень предварительные выступления, слабость которых мы чувствовали. Мы также выбрали фразу Рильке в качестве девиза нашего номера: «Ведь слава – это всего лишь воплощение всех недоразумений, которые возникают вокруг нового имени».[61] Но этот номер должен был стать призывом, отправной точкой. «Это посвящение, – написал я вместо предисловия, – полностью выполняет свою задачу, только если за содержащимися в нем осознанными и обоснованными утверждениями стоит эхо более тайной вибрации, а за ясными голосами тех, кто здесь выступил, – далекий, смутный хор всех более сокровенных провозглашений, которые до нас еще не дошли».

Поль Валери одним из первых прочитал небольшой сборник французских стихов «Сады» [Vergers], который по его предложению должен был быть опубликован в журнале «Новое французское обозрение». Рильке перевел «Чары» [Charmes] and «Эвпалинос» [Eupalinos], как он сказал Пьеру Клоссовски, «с большой любовью и уважением» – стоило бы приложить усилия, чтобы подробно изучить этот чудесный перевод. Мы были убеждены, что Поль Валери обязательно должен присутствовать в нашем журнале. Однажды утром мы с Франсуа Берже отправились к нему на улицу Вильжюст и изложили ему наш план. «Дайте нам хоть что-нибудь, пусть даже две или три страницы», – умоляли мы. «Две страницы? Но это же восемь дней работы!» – воскликнул Валери, уверяя нас в то же время, как сильно он хотел бы выразить любовь и благодарность, которую испытывает к Рильке.

Валери несколько преувеличил свою медлительность, потому что всего через три дня я получил следующее его размышление, в котором фигура Рильке выделяется как барельеф на фоне старинных стен Мюзот:

Рильке, мой дорогой Рильке, которому мои стихи обязаны тем, что им позволено зазвучать на неизвестном мне языке, – все сговорились отнять у меня досуг, а заодно и силы, которые мне нужны, чтобы достойно высказать то, что я о Вас думаю. Я хотел бы сделать это с изяществом, которое формируется во времени и в тишине. В этих великих благах мне отказано. Демоны всех мастей сражаются за то, чтобы распоряжаться каждым моим часом.

Помните, как меня поразило то великое одиночество, в котором я нашел Вас при первой встрече? Я оказался поблизости, проездом; по дороге в Италию Вы остановили меня и приютили на целых пару минут. Маленький замок, ужасно одинокий, на фоне величественного пейзажа с печальными горами, старинные, задумчивые комнаты с угрюмой мебелью, узкие окна – от всего этого сжималось мое сердце.

Моему воображению пришлось подслушивать бесконечный монолог совершенно одинокого сознания внутри Вас, не отвлекающегося ни на что, кроме самого себя и ощущения своей уникальности. Я не мог понять такого отстраненного существования – с его чередой нескончаемых зим, запредельным знакомством с тишиной и безмерной свободой, предоставленной Вашим мечтам, Вашим животрепещущим, слишком сосредоточенным духам, заключенным в книгах, Вашей переменчивой гениальности почерка, Вашему могуществу памяти. Дорогой Рильке, мне показалось, что Вы заключены в чистом времени, и эта прозрачность слишком однообразной жизни, сквозь бесконечно повторяющиеся дни которой явственно просвечивает смерть, вселила в меня опасение за Вас.

Как я был простодушен, когда сокрушался по поводу Вас, в то время как Ваша мысль творила чудеса из той самой пустоты и переполняла длительность своими плодами!

Ваше жилище – невысокая башня, волшебная башня Мюзот – вызывает лишь зависть. Этот жуткий покой, это величие тишины кажутся мне сейчас тем, чем они были для вас – восхитительным обиталищем духа. Если бы они были даны мне по волшебству, я, несомненно, смог бы исполнить