Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев Страница 11

Но тут война. Они стали выбираться.

Ничего не ходит, пошли пешком. Жарко, пить хочется (отцу одиннадцать лет). В одном селе зашли в хату. Там сидят люди, одетые во все лучшее, немцев ждут. В ответ на просьбу о воде сообщили – в Москве своей жидовской пани напьется.

В следующем селе напоили и подводу дали.

Потом – эвакуация. Челябинск. Там на вокзале отец потерялся. Его выручили и вернули матери два лейтенанта-танкиста.

Семьдесят с лишним лет спустя появились люди, которые утверждают, что мы с украинцами – единый народ. И еще что армия – наша единственная опора.

Не думаю.

Я хотел бы быть единым народом с теми, кто напиться дал и подводу, но после две тысячи четырнадцатого и этого не получится, пока не отмолим. Такие, как те два лейтенанта на перроне Челябинского вокзала в сорок втором, были бы мне опорой, если бы армию в грязь не втоптали. А авторы рассказов про единый с украинцами народ и про армию, нашу опору – они один народ с теми, из-за кого в живых из родственников в Кременце не осталось ни единого человека. Один народ, одна страна, один вождь.

Численное превосходство бабушек в моей биографии уравновешивалось отсутствием одного дедушки, маминого отца.

Все, что я о нем знаю: был инженером, строил электростанцию, которая стоит напротив Кремля. Еще любил шахматные задачи и писателя Манна – настолько, что поменял фамилию на Манн. Причем не Томаса, что еще можно было бы понять, а Генриха.

В тридцать восьмом деда по лагерям не мучили, сразу расстреляли. После пятьдесят шестого сообщили, что напрасно так поступили.

Это ошибочное решение и старший сын, не вернувшийся с войны, оказали, наверное, сильное влияние на бабкин характер. Не знаю, какой она была до всего этого, но я застал ее человеком прямым и резковатым.

Бабка была педиатром. И когда я пошел в школу, то думал, что смогу на нее опираться. Какое там! Все мои попытки рассказать о том, насколько плохо я себя чувствую, неизменно заканчивались одним и тем же диагнозом: «Случай исключительно серьезный. Ешь побольше – все пройдет».

Все, что ее окружало, бабка оценивала строго с профессиональной точки зрения. Однажды она включила телевизор, чтобы посмотреть свой законный концерт классической музыки. Но телевизор сломался, причем коварным образом. Та программа, где должна быть классическая музыка, не работает, а та, где «Дневник XXV съезда КПСС», – пожалуйста.

Бабка растерялась и минуты три слушала отчет о ходе партийного строительства. Потом вынесла диагноз. «Злокачественная хуйня», – сказала она сочувственно.

До отца и матери журналистов у меня в роду не было, одни учителя и врачи.

Отец и мать, собственно, тоже этим промыслом не планировали заниматься, так жизнь сложилась.

Отец по семейной традиции выучился на преподавателя русского языка и литературы и отбарабанил пять лет по распределению в школе в Челябинске. Как я догадываюсь, единственным бенефициаром этой его поездки за Урал оказался я. Потому что бабушкам с дедушкой хватило ума при рождении назвать его Орлом. Ну, время было такое.

Но папа представил, как он заходит в класс в челябинской средней школе и говорит: «Здравствуйте дети, меня зовут Орел Владимирович…» – и пошел менять имя. Спасибо большое, мне отчество Орлович тоже как-то не очень.

Когда он вернулся в Москву, единственным местом, где его согласились взять на работу, оказался журнал с названием, от которого скулы сводило, – «Советская печать».

Но потом дело пошло веселее. Главным редактором там стал Егор Владимирович Яковлев. Крупный человек и огромный главный редактор. За год он превратил «Советскую печать» в стоящую вещь.

У меня сохранилось несколько номеров журнала «Журналист», в который переименовалась «Советская печать» в конце шестидесятых. Макет, верстка, заголовки, лиды, работа бильдов, не говоря уже о содержании, – от всего этого до сих пор есть ощущение бешеного азарта и энергии людей, которые это делали. Они не журнал выпускали, они страну меняли. К лучшему, естественно.

Недолго эта музыка играла. В шестьдесят восьмом советские танкисты увидели в своих смотровых щелях Вацлавскую площадь и Карлов мост, и сразу после этого «Журналиста» не стало. Яковлева выгнали, остальные сами ушли. В том числе и отец.

Следующие восемнадцать лет он провел в издании под названием «Наука и религия». Своим высшим достижением на этом месте отец считал справку, выданную поэту Губерману, когда тот вернулся после лагеря и ссылки в Москву, но без документа о том, что он где-то постоянно трудится, не мог там прописаться.

Дольше всех крепилась мама. Она окончила географический факультет, стала гидрологом, защитила кандидатскую. Строила Братскую ГЭС, с тех пор лучшим подарком для нее были варежки, потому что руки там поморозила. Потом плюнула и пошла работать в журнал «Знание – сила».

Не последнее в этой жизни место было по тем временам.

Папа гордился спасенным для русской литературы Губерманом, но и маме было что предъявить потомкам. В «Знание – сила» было напечатано все, что не могли опубликовать в других изданиях писатели Стругацкие. Еще люди, там работавшие, первыми начали бороться за Байкал и против поворота сибирских рек. И многое другое сделали на ниве просвещения.

Мне кажется, всю жизнь мама с отцом слегка конкурировали, доказывая друг другу, кто тут будет кого покруче. Лет тридцать у них ушло на то, чтобы утомиться от этого занятия и перейти к мирной жизни.

Но им это удалось.

Девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого, провожая отца к Белому дому, мама спросила, когда он планирует вернуться. Отец ответил, что по обстоятельствам. Не забывай, сказала мама, что первого сентября у меня день рождения, я уже всех позвала, будет неудобно, если тебя убьют.

Это было уже после того, как отец опять стал работать вместе с Егором Владимировичем Яковлевым. В газете «Московские новости». Почти двадцать лет они ждали этого – не просто возможности поработать вместе, а шанса досказать то, что не успели в «Журналисте», – и дождались. И воспользовались им так, что советская власть их скорбный труд не пережила, померла.

Глядя на то, как им в охотку работается друг с другом и какие неприятности от этого переживает советская власть, я тоже не выдержал, присоединился. А мог бы в школе преподавать согласно диплому.

Это нам показалось тогда, в августе девяносто первого, что советская власть померла окончательно. Нет, конвульсии затянулись на тридцать лет. Что с точки истории – плюнуть и растереть, а для одной человеческой жизни – много. Но летального исхода это не отменяет.

Имея в анамнезе бабушку, дедушку, меня и свою мать, кем еще, интересно, мог стать Михаил Шевелёв-младший? Которому этот текст в первую очередь и