Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман Страница 11

оскорбил бы семью и ничего бы не изменил. Адвокат, впрочем, и сам признавал, что «было довольно жестоко – услышать накануне свадьбы, что его жена не будет разделять с ним его статус». Позже, беседуя с королем, он с тактом истинного политика заметил: «Ваше Величество, я, разумеется, понимаю естественное желание герцога, чтобы его жена была открыто признана семьей и чтобы церемонию провел… человек с подобающим саном. Но я также в полной мере понимаю причины, по которым Вы не можете пойти ему навстречу»[88].

В своем несчастье герцог винил мать. Незадолго до свадьбы он отправил ей письмо, полное упреков в холодности и формализме. Ее послания, жаловался он, читаются так, будто адресованы «молодому человеку, который временно проживает в чужой стране для изучения языка». Признав, что «определенно возмущен» поведением короля, он тут же обрушил свой гнев и на нее: «Многое из того, что до меня доходит о твоем отношении, отнюдь меня не радует… впервые в жизни я счастлив и могу честно сказать, что с надеждой смотрю в будущее». Подпись была под стать письму: «твой разочарованный сын, Дэвид»[89].

Черчилль продолжал выступать посредником, хотя и был убежден, что корона досталась «правильному» человеку. 17 мая он написал герцогу, признав, что коронация была «абсолютным успехом», а «великолепные проявления верности» народа – особенно трогательными. Затем, сменив тон на менторский, он продолжил: «За пределами вашего круга друзей много горечи – и от тех, кто враждебен лично к вам, и от тех, кто враждебен из-за своего разочарования». Свою же позицию он сформулировал предельно ясно: «Я хочу видеть, как король правит во славе, а герцог Виндзорский живет в счастье». О том, насколько несовместимы эти два желания, он тактично умолчал.

Именно тогда он впервые предположил, что отсутствие Эдуарда в Британии и в его любимом Форт-Бельведере – это вопрос не месяцев, а лет, но терпение в конечном счете принесет свои плоды. Он рассуждал о «всеобъемлющем соглашении, рассчитанном, скажем, на три года, и касающемся не только финансов, но и других вопросов… Я думаю, нужно время, прежде чем мы сможем достичь идеала, а именно: чтобы Ваше Королевское Высочество и его будущая супруга могли безмятежно жить в Англии… Похоже, это и есть та цель, к которой мы должны стремиться, и я верю, что терпение и настойчивость позволят ее достичь». В конце концов, заключил он, «все, кроме надлежащего финансового урегулирования, должно быть подчинено этой высшей цели»[90].

Эдуард, однако, был поглощен не мыслями о будущем, а подготовкой к свадьбе. Для нее были собраны лучшие атрибуты высшего света: платье для Уоллис шил кутюрье Мейн Руссо Боше, известный как «Мейнбошер», а цветочные композиции безвозмездно предоставила лондонский флорист Констанс Спрай. Для съемки герцога и герцогини пригласили Сесила Битона, фотографа, имевшего репутацию фотографа королевской семьи и аристократии. Впрочем, на саму свадьбу 3 июня его, как простого ремесленника, не позвали. В своем дневнике Битон оставил проницательные зарисовки об Уоллис: «В ней есть не только индивидуальность, но и подлинная личность – сильная натура». И даже отмечая ее ум и восхищение герцогом, он выносил вердикт: «Она полна решимости любить его, хотя я чувствую, что она в него не влюблена». Герцог же впечатлил его куда меньше («похож на мальчишку, приехавшего домой на каникулы»), и Битон подметил его «печальные, трагические глаза, контрастирующие с дерзко вздернутым носом», и «довольно грубые, обветренные и шелушащиеся руки, словно у простого механика»[91].

Пока преподобный Джардин совершал свое путешествие через Британию и Францию на «свадьбу десятилетия», Монктон заметил, что «это странная свадьба для человека, который всего полгода назад был королем Англии, императором Индии и заморских доминионов». Гостей было ничтожно мало. Никто из членов королевской семьи не приехал – им это было строжайше запрещено то ли самим королем, то ли его придворными, панически боявшимися конфуза[92]. Единственным знаком королевского внимания стала сухая телеграмма: «Мы с большой нежностью думаем о тебе в день твоей свадьбы и шлем тебе все наилучшие пожелания для твоего будущего счастья», – с подписью: «С большой любовью, Элизабет и Берти».

Монктон, однако, приехал, невзирая на запрет. Он рассудил, что поскольку за свою работу генеральным прокурором герцогства Корнуолл он получал из королевской казны лишь номинальную плату, ее потеря не станет для него большой бедой. В конечном счете король предпочел закрыть глаза на его неповиновение. И все же эта преданность бывшему монарху заметно выделяла его на общем фоне. Из всей Англии приехало лишь семеро гостей, среди которых были Рэндольф Черчилль, Фрути Меткалф с женой, леди «Бабой» Александрой, и Аллен. Журналистов же было куда больше, чем приглашенных[93]. Неудивительно, что «Баба» описала происходящее как «грустную маленькую службу».

Джардин не произвел на Монктона большого впечатления. Тот описал его как «довольно мятежного священника», хотя и признавал, что «он казался человеком простым, искренне желавшим служить и помочь герцогу». Однако Монктон сетовал на «явную слабость Джардина к саморекламе»[94]. Впрочем, это была еще мягкая оценка в сравнении с вердиктом Космо Лэнга, который заклеймил его «искателем славы» и сокрушался: «[Как мог Эдуард] до такой степени утратить достоинство, чтобы просить человека подобного сорта обвенчать его?»

Если верить Воинствующему пастору, его прибытие в замок Канде за день до свадьбы было встречено с ликованием. Друг Уоллис, Герман Роджерс, якобы сказал: «Слава Богу, вы приехали. Теперь мне будет что сказать прессе». Священник понял: пробил его час. «У Бога всегда наготове человек, чтобы закрыть брешь, – размышлял он. – Это может быть Моисей, Даниил, Уэсли[95]… или, не смейтесь, простой Джардин»[96]. После этого «рассудительного шотландца» представили герцогу, который, будучи в одних шортах, заявил: «Простите мой слог, Джардин, но вы единственный, у кого хватило смелости пойти на это ради меня»[97].

Жених, «счастливый, как школьник», послал за своей невестой, и Джардин был покорен. Он расточал ей похвалы, превознося ее «королевскую осанку и красоту» и, как «знаток физиогномики», уверял, что узрел в ней «мужество, силу твердо следовать избранному курсу и способность отказаться от всего, что мешает духовному росту… в ее взгляде таилась проницательность, а в макушке – благоговение перед Творцом»[98]. Характеристика, данная Уоллис человеку, который ее венчал, была куда более сдержанной. Она назвала его «типичным деревенским пастором по внешности и манерам» и добавила: «Я сочла, что с его стороны было смело бросить вызов своему епископу, чтобы обвенчать нас, и мы с Дэвидом с благодарностью приняли его как человека Божьего»[99].

После ужина в отеле L’Univers в Туре в компании «очень счастливой