История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч Страница 11

бродит по темному залу, где мигают газовые лампы. Под длинным платьем шуршат нижние юбки. Вина самой первой матери на земле давит на нее, а ей сказали, что ее спина слишком слабая и не выдержит. Эмма описывает круги. Может, она не осмеливается подойти к колыбели, впадает в ужас при мысли, что кошмар повторится? Согласно записям врачей – ничего подобного. Для них во всём виновато наследственное безумие.

Есть и еще одна фотография Эммы, примерно через год после поступления в лечебницу. Собственно, это день выписки. Она выглядит как почтенная викторианская дама, в руках у нее книга. Безумицам для портретов выдавали разные аксессуары, чтобы вид соответствовал идеалу женских приличий. Искусственность чувствуется острее, когда узнаешь из истории болезни, что Эмма даже не умела читать. Но всё равно это оптимистическая фотография. Эмма излечилась и вернулась домой к сыну. И жила счастливо. В царстве разума.

Эмма Ричес. 1858

Так, по крайней мере, мне хотелось думать. Женщины, ответственные за архивы бывшей Бедламской лечебницы, помогли мне восстановить биографию Эммы. Я поделилась с ними навязчивым интересом к ее судьбе, и, изучив имевшиеся источники, мы поняли, что у истории не случилось счастливого конца, на который я надеялась. У Эммы родилось еще трое детей, и каждый раз эпизод помешательства повторялся. Она рожала и через несколько недель сходила с ума. Ее отправляли в лечебницу, и девять-десять месяцев спустя Эмма возвращалась домой. Ее поведение начало напоминать порочный круг: от «лихорадочного возбуждения, сквернословия, бреда и тяги к крушению мебели и порче постельного белья» к «устремленному в одну точку, отсутствующему взгляду и полному безразличию ко всем, включая собственных детей, которые прежде были предметом ее деятельной привязанности». Сильное волнение, характерное для первого поступления в больницу, постепенно сменялось молчаливым оцепенением, сопровождавшим ее всю оставшуюся жизнь. Последние записи в истории болезни лишают нас всякой надежды.

«Без изменений».

«В том же состоянии».

«Улучшений нет».

«Всё то же».

С того дня, когда она впервые попала в сумасшедший дом, в двадцать пять, и до смерти в сорок девять Эмма провела вне его стен всего семь лет.

Я продолжаю задаваться вопросом, чья это третья рука. Благоразумный читатель скажет, что, наверное, сиделки, которая пыталась помешать Эмме пораниться или прикоснуться к камере. Но я предпочитаю думать, что это рука еще одной сумасшедшей, ее матери, тети, бабушки, любой из безумиц, живших на земле. Я вижу руку Эммы рядом со своей рукой, лежащей на коленях, когда я сижу в парламенте, когда меня фотографируют, когда я еду в поезде домой, и две руки вместе образуют память.

* * *

Крылатый поезд доставляет меня обратно. Я попадаю к больнице уже вечером, но не могу заставить себя войти. Как одержимая, начинаю нарезать круги вокруг здания роддома.

Пока я брожу, падает ночь. Солнце окрашивается черным, и красная луна выплывает на мрачный небосклон. Я знаю, что стены больницы вот-вот обвалятся, и синеватые горы на горизонте рассыплются в прах. Вокруг никого нет, всё будто лежит в руинах. Я должна зайти внутрь. Но путь к дверям завален шлаком.

Потеряв счет времени, в течение которого я отказывалась пересечь порог, нашариваю в сумке телефон и звоню старшей сестре. Безудержно рыдаю в трубку, пока веки не начинают растворяться от слез. Наконец ко мне возвращается голос, и я признаюсь ей, что у меня нет сил вынести вид моих детей. Что я чувствую столько же страха, сколько любви. В ужасе осознаю, что эта фраза, словно задуманная в аду, слетела с моего языка. Я задыхаюсь. Я хотела бы выплюнуть саму себя целиком, чтобы не иметь отношения к только что сказанному. Но уже слишком поздно.

* * *

Моя сестра – моя крепость. Хотя кто бы мог подумать. У нее самой было столько срывов, что мы уже потеряли им счет.

В подростковом возрасте она почти год не выходила из дома. Ей диагностировали социофобию. Помню, как отец, который не жил с нами с нашего раннего детства, приходил и за руку тащил ее в школу. Но дальше лестничной площадки дотащить не получалось. Сестра вырывалась, убегала обратно и пряталась в своей берлоге. У нее даже кожа пожелтела от долгой жизни без солнечного света. Однажды мама уговорила ее выйти на проспект у дома, широкий, со скамейками, и там поснимала ее. На проявленной пленке видно, что на пергаментном лице играет улыбка. Казалось, сестра о чем-то мечтает, у нее полно устремлений. И думаю, многие ее мечты сбылись.

Например, она смогла поступить в университет, хоть и на несколько лет позже ровесников, и закончить его. Стала молодой мамой двоих детей. У нее есть работа, которой она увлечена. С точки зрения психики она вполне функциональная личность. Фрейд определял умственное здоровье как способность любить и работать. Моя сестра много работает, но любит еще больше.

Я звоню ей и перечисляю все болезни, которые могут случиться у моих детей, все симптомы, которые я наблюдала. Она пытается успокоить меня, поддержать, подсказать какие-то решения. Постепенно мне становится легче. На прощание она произносит фразу, которая сражает меня наповал: «С моими племянниками не случится ничего страшного, с ними всё хорошо». Меня изумляет слово «племянники». Давид и Сара – не только мои дети. Они племянники. Внуки. Брат с сестрой. Не вся тяжесть лежит на мне. И тут я снова разражаюсь рыданиями. Потому что осознала свое тщеславие.

Уничижившись, поняв собственную низость, но почувствовав, что я не одна, захожу в роддом. Гляжу на своих детей и испытываю огромную вину. Однако засучиваю рукава, меняю им подгузники, протираю их прозрачную кожу. Улыбаюсь, приближаю лицо к их лицам, отодвигаюсь, шепчу нежные слова с дурацкими уменьшительными суффиксами. Обцеловываю и грожусь, что съем их пальчики, похожие на зерна риса. Теряюсь в ритуалах материнской любви и на мгновение забываю о той, с косой – обиженная моим пренебрежением, она наблюдает за сценой, ухватившись за лампу дневного света на потолке.

На следующее утро, после пробуждения, вижу сообщение от сестры. Это песня Франко Баттиато, певца, который в детстве сломал нос о штангу и в результате получил культовую внешность.

«Ti proteggerò dalle paure delle ipocondrie»[3], – поет он. Есть мнение – и оно мне очень по душе, – что этот гимн любви под названием «La cura», «Забота», посвящен его матери, которая умерла за два года до записи композиции. Грация Баттиато была главной опорой этого носатого человека, сопровождала его на всех гастролях, в каждой студии. Как порядочная сицилийская мамаша, проникала на кухни пятизвездочных отелей, где они останавливались на гастролях, и