Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев Страница 11

Пусть же он останется в нашей памяти таким, каким был только наедине с собой, — неистовым, страдающим одышкой, с пером в руках за своим письменным столом.

Его обступают тени героев, сквозь которые просвечивает простая обстановка мастерской: белая доска стола, плотно сбитый стул, железная кровать, камин с книгами, три разноцветные стопки бумаги на столе.

Тени, еще не воплотившиеся, требуют, чтобы он дал им вечную жизнь на страницах своих романов. Писатель поднимает перо, как шпагу, он прокалывает им злодеев, посвящает в рыцари любимцев и пишет, пишет, покрывая огромные листы бумаги быстрым, легким почерком.

Александр Дюма писал для своих современников, для сотен тысяч французских читателей. Его читают уже свыше ста лет и прочли десятки, если не сотни миллионов восторженных почитателей на всех материках, во всех странах света и будут читать еще долго, пока будет существовать французская литература, — ведь мы не мыслим ее без «Графа Монте-Кристо» и «Трех мушкетеров».

А о какой более высокой и победной славе еще может мечтать писатель?..

ВСЕМИРНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК

Город Солнца был расположен на высоком плоском холме, возвышающемся среди плодоносной равнины в стране Экватора. Семь крепостных стен с четырьмя воротами, окованными железом, в каждой — на север, юг, восток и запад — окружали город. Еще издали путник мог увидеть цветные росписи, ярко сверкающие и в жаркий полдень, когда великое палящее светило стоит прямо над головой, и в мягком свете утренней и вечерней зари. На стенах были изображены вид всей земли и карты всевозможных областей с описаниями обычаев, нравов и законов их обитателей...

Любознательный путешественник, входящий в ворота и поднимающийся вверх по склону холма вдоль мощеной улицы, мог видеть вокруг себя обширные палаты, соединенные галереями для прогулок, опоясанные аркадами наподобие колоннад, куда поднимались величественные мраморные лестницы. И на всех семи стенах, опоясывающих город, ярко сверкала эмаль цветных росписей.

Здесь, казалось, виден был весь мир, словно в чудесном бэконовском кристалле алхимиков, в котором отражена Вселенная. Беззвучно бушевали синие и зеленые моря, в глубинах которых плавали сказочные рыбы: чудовищный левиафан, рыба-епископ, в золоченой митре и с посохом, рыба-цепь, рыба-панцирь, рыба-гвоздь и рыба-звезда. В неправдоподобно зеленых лесах бродили удивительные животные всего мира: бегемоты с когтями, похожими на ряд серпов, увенчанные рогами единороги, кроткие лани, свирепые драконы... Над ними неподвижно парили фениксы, орлы, ласточки, легендарная птица рох... На цветных росписях были изображены все людские ремесла и искусства, нарисованы лики великих мужей древности, философов, ученых... Город Солнца, казалось, был драгоценным слепком всего мира, но мира, очищенного от скверны, откуда навеки изгнана тьма.

А на плоской вершине холма, откуда были видны все стороны света, возвышался огромный, с изумительным искусством воздвигнутый храм, инкрустированный драгоценными камнями, расписанный золотыми звездами и планетами, небесными кругами и знаками зодиака. Под самым куполом, на алтаре, освещенном неугасимым огнем бесценных лампад, высились два глобуса: один с изображением всего Неба, другой — Земли. Под флюгером же, взлетающим над куполом храма к зениту, хранился написанный золотыми буквами свиток. В нем были изложены законы Города Солнца — идеального государства будущего, возникшего в человеческом воображении, фантастической страны, где нет ни войн, ни голода, ни болезней, где все общее, где людьми управляют великие добродетельные страсти: Мощь, Мудрость и Любовь...

Книга Томмазо Кампанеллы «Город Солнца» стояла в книжном шкафу Жюля Верна в его амьенском кабинете на специальной полке, где рядом с ней теснились другие утопические сочинения: Томаса Мора, Мелье, Морелли, Сен-Симона, Фурье, Кабе... Во всех этих книгах стареющий писатель искал хотя бы отдаленное сиянье облика грядущего — того блистающего всеми гранями освобожденного мира, о котором он мечтал!

Когда писатель снимал с полки одну из этих книг и начинал перелистывать страницы, его лицо менялось, словно озаренное светом из будущего. И он вспоминал картину неизвестного художника, последователя Фурье, которую он видел в Париже много лет назад.

...Далеко внизу, словно увиденная летящей птицей, расстилалась чудесная, нигде не существующая страна. Широкая прохладная река голубой лентой, брошенной на пышный зеленый бархат, пересекала цветущую равнину, где между изумрудными купами деревьев раскинулся ослепительно белый фаланстер — социалистический поселок будущего. На переднем плане, одетые в театральные сельские костюмы, смотрят вниз жители этого фантастического города-сада. Перед их глазами, чередуясь в строгом ритме, тянутся ряды огромных зданий — жилых корпусов, общественных столовых и домов собраний, школ, больниц, театральных помещений, мастерских и сельскохозяйственных строений. На просторных площадях вздымаются султаны говорливых фонтанов, рассыпающихся ореолами разноцветных водяных брызг, в которых лучи солнца рождают мгновенную радугу. Гирлянды вьющихся растений и бордюры из разноцветных трав и цветов смягчают и одушевляют строгое величие зданий. Вся окрестность фаланстера — новая природа, созданная руками человека: бесконечные аллеи темно-зеленых деревьев, плодовые леса, отягощенные невиданными плодами, влажные луга, где пасется тучный скот, пышные поля, ожидающие жатвы...

«В этих домах, в этих городах будут жить совсем другие люди, — думал писатель. — Их счастьем будет труд, их вдохновеньем — научные исследования, их идеалом — свобода, для которой создан человек. Об этих людях я думал когда-то, создавая своих героев — доктора Фергюсона, профессора Лиденброка, лорда Гленарвана и его друзей, капитана Гранта, Мишеля Ардана, капитана Немо...»

Он вспоминал также картину Гюстава Курбе, художника Парижской коммуны, как его называли позже, выставленную в Салоне в 1850 — 1851 годах, на последней художественной выставке республики. Она называлась «Апостол Жан Журне, отправляющийся завоевывать всемирную гармонию». Жан Журне был последователем Фурье, апостолом утопического коммунизма. Не раз с котомкой и посохом — таким его и изобразил Курбе — он отправлялся в путь, чтобы проповедовать по дорогам, учить народ, как достичь того не существующего пока края, где, словно всплески пламени, возвышаются над щедрой землей города будущего...

Жюль Верн до великого семьдесят первого года шел тем же путем поисков. В его романах этой поры — в мире нет зла, которое могло бы помешать людям завоевать будущее. Даже позже, когда жестокая сила франко-прусской и гражданской войн бурей прошла над Францией, писатель мог сказать: «Добро уже не безоружно, за него сражается Парижская коммуна!..»

30 апреля 1871 года, меньше чем через полтора месяца после провозглашения Парижской коммуны, Курбе писал своим родителям: «Я в восхищении. Париж стал