Человек не пропал без вести - Абрам Вениаминович Буров Страница 11

— Придется оставить вас в тылу. Вы еще очень молоды, повоевать успеете, а пока доучивайтесь в спокойной обстановке.　

Панфилов предчувствовал недоброе, но, услышав это, растерялся. Обида тугим комком подкатила к горлу и перехватила дыхание. Совсем по-детски он выпалил:　

— Я не хуже других…　

Глаза его заблестели.　

Овладев собой, Анатолий продолжал:　

— Мне не нужна эта спокойная обстановка. Я буду чувствовать себя в ней неспокойно. Товарищи улетят на фронт, будут воевать, а я…　

— Но ведь фронту нужны люди, отлично владеющие своим оружием, — пытался урезонить его комиссар.　

— Я исправлю свои недостатки.　

— Времени мало, — снисходительно улыбнулся комиссар. — Через несколько дней на фронт.　

— Все равно исправлю, — твердо сказал Анатолий.　

Разговор остался незаконченным.　

Летчики, сразу заметившие резкую перемену в своем молодом друге, обступили его. Узнав, что случилось, все помрачнели. Конечно, неплохо, чтобы парнишка побыл еще в тылу. Успеет навоеваться. Но и без него как-то нехорошо. Сразу и не скажешь, что тянет к нему. Его упорство? Да мало ли таких среди летчиков! Веселость? Он и сыграет, и споет, и спляшет. Нет, пожалуй, и не это. А что же? Может быть, его юношеская, даже детская чистота, его неиссякаемая, неистребимая любовь к жизни?　

Друзья молчали, не решаясь успокаивать Толю. А он горячился:　

— Все равно не останусь, вместо бомбы прицеплюсь, а улечу на фронт.　

— Не шуми, Толя, — положил ему руку на плечо Борис Брагин. — Не шуми, голосом ничего не добьешься. Да и голоса у тебя пока нет, — улыбнулся он, — несовершеннолетний ты, ни разу еще на выборах не голосовал. Ну да ничего, мы тебе своими голосами поможем.　

— Тебе все шуточки, — обиделся Анатолий.　

— Нет, почему же, я серьезно. — И, обращаясь к стоящим тут же летчикам, сказал: — Пошли, ребята, к командиру и комиссару. Попросим, чтобы Толю не оставляли здесь.　

Когда вышли из комнаты командира, Толя сгреб Брагина в охапку.　

— Теперь-то я и без голоса проголосую за советскую власть. На фронте проголосую.　

А вечером не отходил от самого опытного летчика полка — капитана Шалимова.　

— Ну что тебе еще? — добродушно ворчал капитан. — Ничего не утаил, все рассказал. Главное — рулями работай плавно, не дергай. Это тебе не истребитель. В общем, иди спать. Завтра на самолете покажу.　

Через два дня Анатолий так хорошо посадил машину, что и сам не поверил в удачу. А еще через три дня учеба закончилась. Полк вылетел на фронт.　

На первом фронтовом аэродроме пробыли недолго. Линия фронта волной пожаров катилась на восток. Почти каждый день приходилось менять аэродромы. Это изнуряло больше, чем боевые вылеты. Горько было покидать фронтовые аэродромы. Они как-то сразу становились сиротливо пустынными. И хотя пробыл на нем всего один день, а улетать тяжело. Не верится, что завтра или даже сегодня на них по-хозяйски расположатся враги. Зазвучит чужая речь, чужие самолеты будут уносить отсюда бомбы на восток, чтобы сбрасывать их на советские города.　

Но еще горше было расставаться с людьми. Не хватало сил смотреть им в глаза.　

Где-то под Брянском, в деревне, приютившейся у самого леса, удалось отоспаться за несколько ночей сразу.　

Когда Анатолий проснулся, было уже совсем светло. Но он лежал не шевелясь, чтобы не разбудить остальных летчиков, спавших рядом на сене, разбросанном прямо на полу и прикрытом плотной домотканой рядниной.　

Из-за цветастой занавески, разгораживающей комнату, слышался сдержанный шепот:　

— И мы давай уйдем, — требовал приглушенный мальчишеский голос.　

— Куда же мы уйдем? — тоже шепотом спросил женский голос. Он звучал беспомощно, и казалось, что женщина шепчет не потому, что боится разбудить постояльцев, а потому, что нет у нее уже сил говорить полным голосом.　

— В лес, — настаивал сипловатый шепоток.　

— А избу на кого бросим? Дедовская еще, — не сдавалась мать. И вдруг начала всхлипывать.　

Подождав, когда шепот затих, Анатолий осторожно встал, отряхнул приставшие к одежде травинки и вышел в сени. Из дубового бочонка, похожего на большое ведро, зачерпнул ковшиком воды и спустился во двор. Только успел снять гимнастерку и повесить ее на кол изгороди, как скрипнуло крыльцо. Из дома вышла хозяйка. Следом за ней шел мальчик лет двенадцати; за ним пугливо тянулись две девочки поменьше. Хозяйка держала в руке подойник. Приблизившись, тихо сказала летчику:　

— С добрым утром.　

Анатолий ответил, не поднимая глаз, словно чувствовал себя в чем-то виноватым перед хозяйкой.　

— Полей командиру, — сказала она, обращаясь к сыну. Сама же поставила подойник и вернулась в избу.　

Мальчик робко подошел к изгороди, взял стоявший на траве ковшик и плеснул воды в сложенные черпачком ладони летчика.　

Снова вышла хозяйка. Подождав, когда летчик умоется, она протянула ему холщовое полотенце, расшитое на концах красными узорами. От плотной холстины пахло приятной свежестью.　

Вытершись, Анатолий сложил полотенце по заглаженным утюгом складкам и протянул его женщине.　

— Спасибо, хозяюшка.　

Женщина чуть заметно кивнула. Потом спросила:　

— Уходите?　

Анатолий покраснел.　

— А мы-то как же? — спросила она опять.　

Не выдержав ее взгляда, летчик отвел глаза. Но тут же почувствовал на себе другой, еще более внимательный взгляд. Держа в руке пустой ковшик, мальчик исподлобья смотрел на летчика. Что-то не по летам твердое, даже суровое было в детских глазах.　

А поодаль, будто любопытные пичужки, готовые вспорхнуть, стояли девочки, тоже не сводившие с летчика не то заспанные, не то заплаканные глаза.　

Анатолий надел гимнастерку, затянулся ремнем. Хозяйка и дети следили за его движениями.　

— Что ж поделаешь, — тихо сказал Анатолий.　

Попрощавшись, он медленно побрел к воротам, чувствуя на себе растерянный взгляд женщины, хмурый укор мальчика и пугливое любопытство девчушек. Чувствовал, что ему смотрят вслед, но обернуться не мог. Зачем? Разве им станет легче оттого, что в глазах летчика они увидят слезы?..　

Все так же не поднимая головы, Анатолий прикрыл за собой калитку. Чтобы ни с кем не встречаться, свернул за изгородь и напрямик, огородами быстро зашагал к аэродрому, но не удержался — машинально оглянулся. Женщина и дети все еще стояли у дома и смотрели ему вслед.

ОЖИВШИЕ СТРОКИ

Трудно сказать, почему личное дело Анатолия Панфилова обрывается на записях, сделанных еще до начала войны.　

Причина скорее всего в том, что перед самой войной его назначили в другую часть, затем он попал во вновь сформированный полк. Потом пошли тяжелые месяцы отступления, наконец перебазирование с Центрального фронта на Ленинградский. Видимо, личное дело просто не догнало его.　

Но, может быть, все-таки существуют документы, которые восполнят то, чего уже не помнят однополчане, и помогут найти путь к разгадке неизвестного?　

Для этого прежде всего