Михаил Ильяшук - Сталинским курсом Страница 102

Мы не претендовали на то, чтобы о нас, заключенных, немедленно вспомнили. Понимая, что народ вынес столько горя и бедствий, что десятки тысяч городов и сел лежат в руинах, что стране угрожает голод, мы терпеливо выжидали. Но все же с замиранием сердца и тайной верой надеялись, что придет тот день, когда нас освободят и дадут этим возможность подключить и наш свободный труд к восстановлению народного хозяйства.

Прошло два месяца. Наконец, действительно был издан указ об амнистии. Да такой, что командование лагеря даже не решилось зачитать его прилюдно, а ограничилось тем, что вывесило его возле управления для всеобщего ознакомления.

С бьющимся от волнения сердцем подходили мы к доске, полные уверенности, что своими глазами увидим слова, подтверждающие воплощение нашей мечты в жизнь. Но, когда прочитали указ, в глазах потемнело. Практически почти никто из заключенных по 58-й статье не подпадал под амнистию. Злоба и гнев кровавой волной захлестнули сердце. Хотелось рвать и метать, уничтожать и попирать ногами палачей и угнетателей, так жестоко поиздевавшихся над нашими ожиданиями. Но главный палач был далеко.

В основном, это была амнистия для уголовников. Что же касается 58-й статьи, то только заключенные, которые были осуждены на срок до трех лет, освобождались по этому указу. Данный «гуманный» акт явно был рассчитан на то, чтобы ввести в заблуждение мировое общественное мнение, то есть показать всему миру, как великодушно и милостиво отнеслось к миллионам невинно пострадавших советских людей сталинское правительство. На Западе так и считали, что трехлетний срок заключения в Советском Союзе — это чуть ли не высшая мера наказания, а изоляция на срок более трех лет — редкое явление. В действительности же подавляющая масса заключенных по 58-й статье водворялась в места заключения на десять лет и больше, а по три года давали, может быть, двум-трем человекам из тысячи. И действительно, по баимскому отделению только один или два человека, осужденные по 58-й статье, подпадали под амнистию.

Тут уместно подчеркнуть лицемерие сталинской пропаганды, клеймившей жестокость правосудия в капиталистических странах, где за доказанные антиправительственные акции людей бросали в тюрьмы на полгода-год, тогда как НКВД за недоказанные политические преступления давал сроки в десять раз большие.

Возвращаясь к указу, следует сказать, что «друзья народа» получили широкую амнистию, правда, не долго ею пользовались. Выпущенные на волю уголовники терроризировали все население страны — совершали организованные нападения на мирных граждан и на милицию, грабили, убивали, резали. В больших городах даже днем опасно было выходить на улицу. Стон пошел по советской земле. Так осчастливил Сталин наш народ широкой амнистией уголовников, наводнив страну «друзьями народа». Дорого обошелся советским людям красивый и фальшивый жест двуликого Януса, одной стороной лица с улыбкой гуманиста смотрящего на мир, а другой, со звериным оскалом зубов, обращенной к нам.

Глава LVIII

Необыкновенные явления природы

Эта глава не имеет непосредственной связи с описываемыми событиями, тем не менее жизнь в Сибири настолько тесно переплетается со специфическими особенностями сибирской природы, что нельзя их не коснуться.

В течение десяти лет пребывания в Сибири я имел возможность увидеть различные явления природы, которые поражают воображение своей красотой и величием.

Известно, что лето в Сибири короткое, зима тянется долго, морозы достигают 40–50 градусов. Но тот, кто не жил долгое время в Сибири, не имеет представления о непередаваемой красоте тамошней зимы, принимающей иногда сказочно-фантастические формы.

20 ноября 1944 года, в день моего рождения, я с Оксаной и ее друзьями вечером собрались в женском стационаре у старшей медсестры Жени Шелешко и скромно отметили это событие. Понятно, что наша встреча была строго конфиденциальной. Все время мы были начеку, опасаясь налета надзирателей. Посидели мы часа два, отвели душу в дружеской беседе и разошлись довольно рано — часов в девять. Термометр на дворе показывал 52 градуса мороза. Впервые в жизни мне довелось наблюдать и ощущать такую низкую температуру.

Тишина вокруг — необыкновенная. Вдоль забора с внутренней стороны зоны на близком расстоянии друг от друга стояли столбы с ярко горящими на них электрическими лампами. Все участки от вышки до вышки великолепно освещались. Это давало уверенность вертухаям, обозревавшим сверху запретную узкую полосу вдоль заборов, что ни один зек не останется незамеченным, если надумает перемахнуть через забор.

В обычные зимние вечера и ночи это освещение ничем не привлекало внимания — свет как свет. Но в тот вечер, когда температура упала до минус 52 градусов, вся зона представляла фантастическое зрелище. От каждого фонаря сноп света устремлялся прямо вверх в бесконечную высоту, а затем изгибался к центру зоны, и тут в одной точке все лучи света сходились вместе, образуя нечто вроде огромного шатра или, вернее, — электрического каркаса, накрывшего зону.

Красота, грандиозность этой феерической картины не поддается описанию. Забыв о пятидесятиградусном морозе, мы стояли, как зачарованные, любуясь этим чудом природы.

Несколько раз мы наблюдали северное сияние. Для тех мест это не такое уж редкое явление, но на нас, южан, оно производило сильное впечатление. Внезапно половина неба покрывается огромным ковром ярких полыхающих красок, в основном красной и фиолетовой. Все это трепещет, играет, искрится, переливается. Будто невидимый великан встряхивает чудесный разноцветный полог, и небо загорается всеми цветами радуги. Минут пятнадцать-двадцать продолжается это красочное зрелище, а потом исчезает.

Припоминается еще один случай, демонстрирующий грандиозность и величие явлений природы в Сибири.

Дело было летом под вечер. Зеки толпами направлялись к летней сцене на концерт. Каждый тащил с собой из барака скамейку или табурет. За десять-пятнадцать минут весь склон перед сценой превращался в театральный амфитеатр. Все уже сидели на своих местах. Вдруг с востока подул сильный ветер. Он гнал впереди себя огромные беспорядочные тучи. Они вихрились, извивались, клубились, как гигантские волны во время шторма в океане. А на западе на чистом небосклоне разгорелась вечерняя заря. Ее ярко-красный цвет озарил надвигающиеся тучи, и на небе вспыхнул грандиозный «пожар». Казалось, там клокотало пламя огня, охватившее половину небосклона. От бешеных порывов ветра «огонь» двигался, колыхался, трепетал и то вспыхивал, выбрасывая языки пламени, то затухал, то окрашивался в ярко-красный, розовый, золотистый цвет, то становился темно-багровым. «Огонь» бурлил, клокотал, как в огромном котле, словно тысячи вулканов одновременно взорвались, взметнули к небу свои огненные струи и там слились в мощный океан огня.