Евгений Андреевич Беренс (1876–1928). На службе России - Анатолий Васильевич Смолин Страница 10

удалось несколько раз потолковать по душам. Он заявил мне, что остался на службе у большевиков в унизительной и трудной роли исполнителя нелепейших велений главарей большевиков и кучки безграмотных матросов, составивших Верховную морскую коллегию, с единственной целью ведения тайной работы для поддержания и воссоздания должного, небольшевистского, конечно, порядка. На мое возражение, что не берет ли он на себя непосильной, физически неосуществимой задачи и не сведется ли его деятельность попросту к вящему укреплению советской власти, он ответил, что «теперь» он уже сам начинает убеждаться, что при настоящих условиях ежесекундного контроля над ним, работа делается чрезвычайно трудной, почти невыполнимой; но что теперь уже поздно, все равно возврата для него нет, и он останется до конца «на своем посту». <...> Для Беренса могло еще служить оправданием то, что он, как убежденный германофил и поклонник германской культуры, надеялся, что большевики, заключив мир с немцами, попадут под их «благотворное» влияние, чем в высшей степени ускорят свою внутреннюю эволюцию и сойдут со сцены, не успев причинить особого вреда стране»[128].

В то же время контр-адмирал В. М. Альтфатер, являвшийся морским экспертом в советской делегации на мирных переговорах с Германией в Брест-Литовске, также поддерживал большевиков, видя в них силу, которая может возродить разрушенную русскую государственность[129].

Эту характеристику В. М. Альтфатера подтверждал и глава советской делегации на переговорах о перемирии в Брест-Литовске, А. А. Иоффе: «Он [В. М. Альтфатер. — А. С.] не был коммунистом; он не был политиком, он не был даже революционером. Он был просто хорошим офицером, который благодаря только своим личным качествам, своим способностям, уму и талантам, начал выдвигаться еще при старом режиме и в 33 года без всякой протекции, что в тогдашних условиях было почти немыслимо, дослужился до чина контр-адмирала.

После большевистского переворота один из немногих он остался на своем посту и так же честно и добросовестно выполнял свои обязанности при новом режиме, как исполнял их раньше при царе и при Керенском. Он говорил: «Я не политик, я не понимаю того, что происходит, но я глубоко люблю свою Родину и свой народ, и я хочу служить им так, как могу».

Когда его послали в Брест-Литовск во главе военной консультации при мирной делегации, он поехал неохотно, только подчиняясь военной дисциплине. Видимо, он верил той клевете, которая тогда распространялась против большевиков, по-видимому, он боялся, что мы действительно подкуплены немцами и действительно едем продавать Россию. Но он вдумчиво и внимательно относился ко всему происходящему в Бресте, принимал деятельное участие во всех работах мирной делегации, которая, подозревая недоверие к ней военных консультантов, сознательно ничего не конспирировала от них и приглашала их к участию во всех, даже чисто политических заседаниях. И уже по прошествии двух недель после приезда в Брест он явился к пишущему эти строки как к председателю мирной делегации и заявил ему: «Я служил до сих пор только потому, что считал необходимым быть полезным России там, где могу, и так, как могу. Но я не знал вас и не верил вам. Я и теперь еще много не понимаю в вашей политике. Но я убедился в одном, я убедился, что вы любите Россию больше многих из наших. И теперь я пришел сказать вам, что я ваш». И он действительно стал нашим и остался нашим до последней секунды своей жизни <...> Благодаря своим знаниям, своему опыту, своему уму он принес нам громадную пользу и оказал незаменимые, никогда не забываемые услуги во время Брестских мирных переговоров»[130]. В свою очередь отрицательно об Альтфатере как перешедшем на службу к большевикам отзывался на допросе в Иркутске адмирал А. В. Колчак[131].

Таким образом, мы видим, что офицеры, перешедшие на сторону Советской власти, скорее интуитивно поняли, что большевики стоят за сохранение российской государственности, и пошли на работу с ними. Как видим, Е. А. Беренс вращался среди людей с различными взглядами на происшедшие события и выбрал свой курс служения Родине.

Одним из важных вопросов, стоявших перед Е. А. Беренсом на первых порах в роли руководителя МГШ, стала проблема, связанная с существованием военно-морской разведки. Русские дипломаты за границей не признали Советскую власть. В связи с этим их отстранили от занимаемых должностей, по приказу Наркома иностранных дел Л. Д. Троцкого 26 ноября (9 декабря) 1917 г. Они также лишались права пользоваться казенными деньгами[132]. Поскольку военно-морские агенты были причислены к соответствующим посольствам и руководствовались указаниями посла или посланника в общих вопросах, тем более что они не собирались признавать новую власть, а для продолжения деятельности требовались средства, и здесь сразу встал вопрос с их выделением.

Ситуацию с отношением Верховной морской коллегии к военно-морской разведке Е. А. Беренс описывал так: «Вскоре после Октябрьской революции по настоянию бывшего тогда комиссаром Генмора Раскольникова и по постановлению Морской коллегии была упразднена вся ведшаяся до того времени Генмором разведка. Причиной этого выставлялось недоверие комиссаров и коллегии к агентурному составу разведки, причем высказывалось соображение, что разведка при изменившемся политическом и социальном строе не может выполнять своего назначения.

Что же касается контрразведки, то этот орган Генмора, после тщательной ревизии комиссаром Раскольниковым, ввиду признававшейся тогда важности борьбы со шпионажем, был оставлен. Предполагалось, что практика покажет, насколько личный состав его сумеет справиться со своей задачей при новой обстановке»[133].

Итак, мы видим, что ненужность агентурной разведки обосновывалась ее классово чуждым офицерским составом, к которому комиссары не питали доверия, и предстоящим миром с Германией, поскольку она работала против бывшего противника. В меняющейся обстановке эта деятельность представлялась излишней.

По-видимому, прекращение финансирования заграничной военно-морской разведки произошло в конце ноября — начале декабря 1917 г. Так как уже 25 ноября в Лондоне состоялась встреча военно-морского агента контр-адмирала Н. А. Волкова и обер-офицера Особого делопроизводства, курировавшего Балтийский театр войны, Р. А. Окерлунда с начальником английской разведки СИС/МИ-6 М. Каммингом. Русские офицеры попросили выделить им аванс в 15 тыс. фунтов стерлингов на продолжение разведывательной деятельности[134].

В своем сообщении в МГШ 18 декабря 1917 г. Н. А. Волков и Р. А. Окерлунд писали, что аванс в 15 тыс. фунтов можно было получить у англичан при условии передачи им действующих организаций с личным составом. Но их хватит на месяц. Таким образом, Англия хотела извлечь пользу от попавшего в затруднительную ситуацию союзника, перекупив его агентуру. В этой же телеграмме Окерлунд сообщал, что начал передавать разведданные англичанам, а также настоятельно требовал присылки валюты. Он также просил «уничтожить все организационные телеграммы и дела с фамилиями и названиями, ибо все потом можно восстановить», в случае если возникнут сомнения в безопасности агентов