Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц Страница 10

Он рассказал о своих парижских квартирах, которые часто менял и которые вспоминал с чувством ужаса, любви или меланхолии, в зависимости от обстоятельств. Так, на улице Тулье [Rue Toullier] он ощущал буквально гнетущую человеческую тесноту большого города, и как двенадцать окон соседнего дома устремляли на него свои темные, одновременно загадочные и бесцеремонные взгляды. На улице Кассет [Rue Cassette] у него действительно был сосед – упомянутый в "Записках" студент, которому нервное расстройство мешало готовиться к экзаменам. В маленьком домике в Медоне [Meudon] ему жилось довольно неуютно, он страдал от всех капризов погоды, но зато наслаждался тихим соседством с могучими произведениями Родена. И наконец, высокая, великолепно отделанная панелями круглая комната в отеле «Бирон» [Hôtel Biron], куда он переехал после Клары Рильке. На улице Кассет он наслаждался деревьями в маленьком саду, окруженном церковным приходом Сен-Сюльпис [Saint-Sulpice], тишина которого в определенные моменты напоминала внутреннюю атмосферу бегинской обители. Перед тем как переехать на улицу Аббата-де-л'Эпе [Rue de l’Abbé-de-l’Epée], он мог бы соблазниться отелем на углу бульвара Сен-Мишель [Boulevard Saint-Michel] и улицы Денферт-Рошеро [Rue Denfert-Rochereau], окна которого также выходили на Люксембургский сад. Но его любимой парижской квартирой оставался отель «Бирон», в котором – из-за своих путешествий и частых отлучек – он успел пожить в нескольких крыльях и на разных этажах, и на который он первым обратил внимание Родена.

Р. М. Рильке за рабочим столом в отеле «Бирон»

Парк отеля «Бирон» еще не был тем классическим французским садом с главными и поперечными аллеями, фонтанами и квадратными рядами деревьев, который Жорж Граппе [Georges Grappe], хранитель музея Родена, почти полностью восстановил по планам Блонделя [Blondel]. Почти за столетие, оставленный на произвол дикой растительности, прекрасный сад герцогини Мэнской превратился в восхитительный клубок из зарослей терновника, сорняков, кустов снежноягодника, маков, плюща и диких роз, доходивших до самой террасы. В этом Paradou[21] соседями Рильке были Жан Кокто [Jean Cocteau], актер де Макс [de Max] и граф Основчин [Osnowtschin]. которые иногда устраивали шумные ночные вечеринки. Де Максу, любившему роскошные фантазии, однажды пришла в голову идея устроить ванную комнату в ризнице бывшей домовой часовни. Это вызвало скандал, в результате которого администрация была вынуждена выселить последних жильцов отеля «Бирон». Сопротивление оказал только Роден, живший в центральном павильоне, и после длительной борьбы ему удалось остаться во владениях дворца, пообещав завещать все свои скульптуры государству.

Рильке не только с удовольствием рассказывал о событиях своего пребывания в отеле «Бирон», но и знал историю прекрасного дворца, который он открыл для Родена. Герцогиня Мэнская когда-то устраивала здесь блистательные приемы; царь Павел I приезжал сюда с супругой, чтобы полюбоваться портиками и клумбами маршала Бирона; Андре Шенье, возможно, встретился здесь со своей «юной пленницей»: Эме де Куаньи [Aimée de Coigny][22], Россия, Франция XVIII века, поэзия, встретились с Роденом, кумиром Рильке, в тени старых лип в этом диком парке, кишащем кроликами и птицами.

О каком бы уголке Парижа он ни говорил, слова Рильке, казалось, оживляли людей и воспоминания на том фоне, который в его глазах оставался неизменным и вечным, будь то Лувр или Нотр-Дам, предместье Сен-Жермен или Святая капелла.

«Я очень боюсь, – сказал он моей жене в тот день, – что вы недостаточно цените то удивительное преимущество, что живете напротив этого прекрасного Люксембургского дворца, а Мария Медичи – ваша соседка».

Мы вернулись в комнату, освещенную дровяным камином, и при виде пламени Рильке выразил радость, которую он всегда проявлял по отношению ко всем обычаям, придающим жизни интимный или традиционный характер.

В Мюзот, по его словам, у него была только большая печь, облицованная швейцарской фаянсовой плиткой, и ему порой не хватало того живого присутствия огня, которое дает нам только камин.

Мы расспрашивали его о Вале, о его старинной башне, о Мюзот. Он рассказал нам, как этот древний, закованный в броню замок с толстенными стенами поначалу пугал его, настолько, что он даже не мог представить, что поселится там надолго. Но благодаря вкусу и изобретательности Баладины Клоссовски, которая разделила с ним несколько суровое пребывание в первые летние месяцы, старая башня стала более гостеприимной, с ее садом, кустами роз, яблонями и большим тополем, который был посажен перед ней, как часовой, охраняющий открытое небо.

Он рассказал нам о суровых, одиноких зимах, во время которых он обрел вдохновение для «Элегий» благодаря небывалой концентрации, затем о весне в Вале, которая наступает почти с итальянской внезапностью и буквально выдёргивает из земли нежные, быстро увядающие анемоны. Затем возникли его отношения с жителями тех мест. Это были простые люди, которые настолько любили таинственные вещи, что слово «суеверие» по отношению к ним казалось почти бессмысленным. Его особенно привлекал этот тип характера, что позволяло ему очень просто с ними общаться. Он рассказывал, что крестьяне или крестьянки, которых он встречал на прогулках, часто спрашивали его о духах, которые, согласно сельским преданиям, бродят по старому Мюзот. Они хотели, чтобы он рассказал им о Жане де Монтейсе [Jean de Montheys], который жил в замке и пал в Мариньяно [Marignano], и о его жене Изабелле. Люди верили, что оба они иногда появляются в Мюзот.

«Давно ли вы не видели хозяйку замка? Как она?» – спросила его жена старого фермера. Рильке не удивлялся подобным вопросам. Разве не слышал он не раз, как закрывается дверь за Изабель де Шеврон [Isabelle de Chevron], и разве не сталкивался с ней в темном коридоре? Он рассказал нам историю хозяйки замка Мюзот: после смерти ее мужа за ее руку боролись два жениха, одинаково знатные и красивые. Так как она не могла решить, кому отдать предпочтение – одному или другому, – состоялся поединок, и оба умерли от ран, полученных в ужасной битве. Изабель лишилась рассудка, и с тех пор ее проклятая душа бродит по кладбищу Мьеж [Miège] и по старинному замку.

Рильке поведал нам множество других историй: примеры удивительного дара ясновидения, которым обладали крестьяне Мьежа; легенду об отеле «Шато-Бельвю» [Hotel Château-Bellevue] в Сьерре, где Рильке принимал своих гостей, – это был очень старый, очень угловатый дом, в котором тоже была своя доля тайн и призраков. Иногда Рильке слышал в своем кабинете таинственный шум, словно червяк полз по дереву; он описывал его с такой точностью и напряженностью, что нам вдруг казалось, что мы его слышим, и мы замолкали, прислушиваясь к тихому гулу отсыревшего полена в камине.

Эммануэль Бове[23] случайно навестил меня в тот день и присоединился к нам. Мы втроем слушали Рильке, который говорил без перерыва и плел вокруг нас странную паутину воспоминаний и явлений, которой, казалось, он был опутан и сам.

Затем наступило прекрасное лето в Вале, которое благодаря необычайно сухому климату, яростным ветрам, сгонявшим все облака, и почти слишком сильному солнцу заставило бутоны набухать и выскакивать, как пробки шампанского. Солнце также призывало к визитам, которые распределялись по воскресеньям и положили конец долгому уединению Рильке. Тогда ему казалось, что он вышел из своей зимней барсучьей норы, и вокруг него развернулся чистый, воздушный пейзаж долины Вале, горы которой никогда не тяготили его, с ее холмами, на которых издали приветствовали друг друга замки и церкви.

Одним из посетителей, которого Рильке принял с величайшим удовольствием, был Поль Валери, когда тот остановился в Сьерре во время своего путешествия через Симплон [Simplon] в Италию, чтобы познакомиться со своим немецким переводчиком. Рильке рассказал, чем он обязан французскому поэту. С его поэтическим творчеством он познакомился сравнительно поздно, но именно потому, что он одним махом открыл для себя все красоты творчества Валери, он поблагодарил его за решающую встряску,