Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий Страница 10

Но уголовщина – невинное баловство по сравнению с другой сферой интересов бубновых тузов. Чем дальше, тем внимательнее приглядывались они к революционному подполью. Привыкшие все покупать и продавать, они надеялись купить энергию, кровь и жизнь разрушителей режима для того, чтобы с их помощью низвергнуть старую власть. А потом установить новую, такую, которая будет им послушна. Они были уверены, что это у них получится, что финансовой уздой они смогут крепко держать революцию и править ею. В этой дьявольской гордыне – разгадка того удивительного факта, что крупнейшие финансовые и промышленные магнаты сделались спонсорами революционного подполья. Хорошо известно, что крупные суммы передавали революционерам, в том числе и террористам, такие тузы всероссийского масштаба, как Морозовы или Манташевы. Они делали это почти в открытую, другие их собратья (например, Гинзбурги или Рубинштейны) – так скрытно, что и до сих пор их доля в общей плате за революцию не поддается установлению. Но, так или иначе, революция в России свершилась не на деньги японского или германского генштаба, а на деньги русских капиталистов.

Червонные валеты

53 года, протекшие от отмены крепостного права до начала Первой мировой войны, были для всей России годами неуклонного, постоянно ускоряющегося роста преступности. В первое же пореформенное десятилетие в несколько раз выросло число имущественных преступлений, подлогов, мошенничеств. Середина 1870-х годов ознаменовалась лавиной злостных банкротств, банковских крахов, в результате которых виновные скрывались, прихватив денежки своих разоренных вкладчиков. Вслед за этим поднимается волна преступлений против личности – на почве корысти, неприязненных отношений, ревности, зависти, аффекта. В начале XX века распространенность убийств вырастает втрое по сравнению с дореформенными временами; грабежей и разбоев – в 8–10 раз. Особую растерянность и тревогу в обществе вызвала эпидемия самоубийств, впервые захлестнувшая образованную молодежь в начале 1880-х годов, и затем повторявшаяся регулярно, примерно раз в десятилетие.

Именно в это время криминальная тема становится одной из ведущих в русской литературе: в пьесах Островского и Сухово-Кобылина, в романах Достоевского и Крестовского, в повестях Гаршина и Чехова. Литература, как всегда, чутко отреагировала на изменение менталитета нации. «Лучи света», рожденные новыми представлениями о сверхценности свободной личности, все глубже проникали в «темное царство» сословных традиций. Под их воздействием таяли культурные и социальные запреты, казавшиеся вечными. Вместе с освобождением творческих сил в народных глубинах этот процесс нес и освобождение от безусловных табу на самоубийство, убийство, воровство, хулиганство (именовавшееся тогда «озорным поведением»). В мире индивидуальностей совершить преступление несравненно легче, чем в мире жесткого коллективизма.

Как и у всякого проявления индивидуальной свободы, у преступности в пореформенной России скоро нашлись свои идеологи и организаторы. На рубеже 1860–1870-х годов совершилось знаменательное событие: родилась организованная преступность. В обеих столицах наших, в Петербурге и в Москве, появились первые устойчивые преступные сообщества, деятельность которых была теснейшим образом связана с растущим и крепнущим капитализмом. Об этом свидетельствуют громкие судебные процессы, будоражившие общество в те годы.

В 1869 году в Петербургском окружном суде рассматривалось дело отставного гвардии прапорщика Левицкого и группы его соучастников, исключительно дворян. Их обвиняли в подделке ломбардных билетов и других ценных бумаг. Безрукий Левицкий, ветеран Севастопольской обороны, отмеченный за храбрость наградами, организовал цепочку: добыча подлинных билетов, переделка их номинала на более высокий и сбыт. На суде Левицкого признали виновным, остальных оправдали. Не прошло и года, как Левицкий был доставлен из тюрьмы и вновь предстал перед судом вместе с отставным гвардии корнетом Янковским и мелким чиновником Боровиковым. Им инкриминировали подделку банковских билетов. На этот раз суд оправдал Левицкого. Спустя несколько месяцев после его освобождения был задержан некий дворянин Христинич при попытке сбыта фальшивых купонов выигрышного займа. Как оказалось, его разыскивали еще по первому делу Левицкого. В ходе следствия был обнаружен чемодан, до верху набитый фальшивыми деньгами, ценными бумагами, оттисками и заготовками. В 1869–1871 годах прошли и другие судебные процессы, связанные с подлогами, изготовлением и сбытом фальшивок, в ходе которых имя безрукого главаря периодически выплывало на поверхность. По одному из дел к суду было привлечено 17 человек: дворяне, чиновники, отставные офицеры, купцы, мещане; русские, поляки, евреи. Сходство составов преступления и наличие постоянных фигурантов, выступающих то в качестве свидетелей, то в качестве обвиняемых, наводят на мысль о возглавляемом Левицким преступном сообществе, многие участники которого были знакомы по службе в Измайловском и Гусарском гвардейских полках.

В Петербурге еще не отгремели отголоски судебных речей в процессах по делам гвардейской шайки, когда новая вереница преступлений с одним и тем же составом участников заставила изрядно потрудиться полицию Москвы. Газетчики придумали этому пестрому сообществу колоритное название: «Клуб Червонных валетов». Следствие продолжалось 6 лет, суд состоялся только в феврале-марте 1877 года. Поддерживал обвинение прокурор московского окружного суда Н. В. Муравьев. Для него это дело открыло путь к славе и высоким чинам: через 17 лет он сядет в кресло министра юстиции и будет занимать его вплоть до революции 1905 года.

Процесс червонных валетов потрясал воображение тогдашней публики широтой криминальной сети. На скамье подсудимых – 48 обвиняемых. Православные соседствовали с мусульманами и евреями; рядом с мещанами и крестьянами сидели дворяне и офицеры. Список фамилий подсудимых читался как справочник по национальному вопросу: Петров, Неофитов, Огонь-Догановский, Левин, Мейерович, Массари, Эрганьянц… Двое из них – Николай Дмитриев-Мамонов и Всеволод Долгоруков – принадлежали к знаменитым аристократическим родам, были славны своими богатыми и влиятельными родственниками, имена которых использовали для обделывания темных дел. Следствие вскрыло массу фактов: образование контор типа «Рога и копыта», творцы которых получали залоги от принятых на работу служащих и с деньгами скрывались; выманивание денег и векселей якобы для «верного дела» под обещания сказочных прибылей; спаивание «клиентов» с последующим отъемом денег; изготовление и использование подложных векселей и завещаний; мошенничества со страховками и тому подобные дела. Подсудимые Плеханов и Неофитов еще во время отсидки в Московском тюремном замке в 1872 году организовали прямо там, в тюрьме, мастерскую по изготовлению фальшивых бумаг. Они же разработали проект создания некоей преступной ассоциации. Возможно, под впечатлением только что прогремевшего на всю Россию «Нечаевского дела» (о нем речь впереди) отцы преступного синдиката вознамерились создать законспирированную криминальную организацию во главе с председателем, с советом из трех авторитетных членов, с общим капиталом, лабораторией по изготовлению поддельных документов. Планировали вести и агентурную работу: внедрять своих людей на важные посты в государственных учреждениях.

«Авторитеты» типа Неофитова и Плеханова (фамилия обязывает) характером