Люди с чистой совестью - Пётр Петрович Вершигора Страница 10

бояться какой-то пресловутой полиции, которую мы себе представляли в виде дореволюционного полицейского с кокардой, с саблей, с «смит-вессоном» и с большими усами; надо бояться... словом, всего надо бояться. Но за плечами у меня уже был год войны... Удачно приземлившись и проделав все манипуляции с парашютом и грузом, выброшенным вслед за мной, я, сидя на пеньке, думал: наверное, я что-то сделал не по инструкции, потому что — хоть убей, а мне не страшно.

— Ну, как приземлились, благополучно? — раздался позади голос. Ко мне подошли девушка и парень и сказали, что они вышли меня встречать. Инструкция гласила, что мне надо их опасаться, но, при всем желании свято соблюдать инструкцию, у меня не было никакого настроения выполнять ее. Мы перекинулись несколькими фразами, чтобы выяснить друг у друга, кто мы и что мы. Они повели меня — это было уже часу во втором ночи — представляться командованию Объединенных партизанских отрядов. Объединение оказалось солидным. Это было нечто вроде партизанского «треста» или «синдиката», в который входило свыше восьмидесяти партизанских отрядов, действовавших здесь, так сказать, на кооперативных началах.

Командование объединения, собственно говоря, являлось лишь своеобразным пунктом сбора донесений, — местом, через которое при помощи одной единственной рации все действия партизанских отрядов сообщались на Большую землю. И Большая земля, по мере возможности, помогала партизанам ящиком патронов, свежей газетой, комплектом питания. А в остальном все действовали по принципу: «Дуй каждый во что горазд».

Приходилось мне встречать таких партизанских руководителей, которые мнили себя крупными стратегами, а на самом деле просто судьба и география войны поставили их на участок, где немцам нехватало сил для его оккупации. Чаще всего это были болота или болотистые леса. В эти места стекались многие оставшиеся в окружении бойцы и командиры. И верх над ними брал тот, у кого было больше инициативы, а чаще всего тот, у кого имелся единственный признак и ключ к власти в этих безвластных местах — маленькая радиостанция «Северок», связывавшая его с Большой землей.

Настоящими героями края были безвестные, не дожившие до триумфа партизанского движения бойцы, младшие и средние командиры Красной Армии и среди них лейтенант Стрелец. Его я уже не застал в живых, но легенды о нем мне рассказывали орловские крестьяне. Нигде так обнаженно, как в партизанской жизни, не виден действительный и фальшивый авторитет руководителей. В тылу у противника самым верным критерием работы партизан является мнение народа об отряде или об отдельной личности — руководителе.

Прежде чем пойти по партизанской дороге, то есть до встречи с Ковпаком, а затем и после встречи с ним, я видел несколько сотен партизанских отрядов, — им не было числа в немецком тылу, — и понял одну истину, которая гораздо позже была ярко выражена Ковпаком: надо делать так, как народ хочет. Очевидно, лейтенант Стрелец, которого я никогда не видел (в начале 1942 года он погиб смертью героя в жестоком бою с немцами в Брянских лесах), делал партизанское дело так, как этого хотел народ. Имя Стрельца было известно во всех деревушках, в селах, на железнодорожных станциях... О его славных набегах на эсэсовские эшелоны, на железнодорожные мосты, на формировавшуюся тогда немецкую полицию рассказывали в десятках вариантов.

Как я представлял себе полицию, готовясь в Ельце к вылету в тыл, я уже писал. Действительность оказалась совсем иной. Вот зарисовка с натуры, записанная на свежую память в первые дни моего пребывания в тылу.

К комиссару партизанского отряда имени 26 Бакинских комиссаров вводят невзрачного человека. На нем вылинявшая ситцевая рубаха в полоску, пестрядинные порты и опорки. В руках он мнет изжеванную кепку.

— Как фамилия?

— Плискунов. Митрофан Плискунов.

— Полицейский?

— Чаво?

— Полицейский, спрашиваю?

— Я-то?... Не-е... Я из охраны...

— Чего охраняешь?

— Чаво?

— Ты что дураком прикидываешься? Отвечай толком на вопросы. Что, где охранял? И от кого охранял?

— Дак мы здешние, хуторские. Оно известно, у кого хлеба хватат, тому нужды нет итти на службу. А как у нас нехватат, ну и мобилизовался, значит, по охоте, из-за хлеба, значит, в охрану. Путейскую охрану. На железной дороге.

— Винтовку дали?

— Чаво?.. Извиняйте... Известно, дали.

— Патроны?

— Десять штук.

— Полицейскую повязку тоже дали?...

— Полицейскую?.. Не... Вот эту дали.

Он вытаскивает из кармана замусоленный нарукавный знак. Эрзацрепс, на котором сквозь грязь и пыль проглядывают такие же грязные слова: «Шуцманншафт. Выгоничи».

— Что же ты очки тут втираешь? Значит, в полицию поступил, да еще добровольно.

«Шуцманншафт» мнет в руках замусоленную тряпку и затем в недоумении поднимает глаза, невинные глаза дурака.

— Поступил... Мобилизовался, значит, по собственной охоте, потому как дома жена, деток трое, а хлеба нету... — и он разводит руками.

— Сколько же тебе хлеба обещали?

— Говорили, после войны дадут по двадцать пять га.

— А сейчас?

— Обещали до тридцати кил на месяц.

— А давали?

— По шашнадцать, а с прошлой недели по двести грамм стали давать.

— Не жирно кормят.

— Куды там!.. Совсем омманул германец. Усю Рассею омманул... И меня тоже...

— Ты за Россию не распинайся. Вот что скажи: против кого ты шел?

— Я? Сроду я ни против кого не ходил. Я только за кусок хлеба дорогу охранял.

— Дорогу. Ну, а по дороге кто ездит? Немцы?

— Известно...

— Против Красной Армии танки везут, войска, снаряды?..

— А везут, известно...

— А ты дорогу эту охраняешь от кого? От нас... Кто эти поезда под откос пускает.

— Так за кусок же хлеба... Жена, деток трое...

— Ты мне Лазаря не пой. У всех жена и детки, а это не причина.

— Известно, не причина.

— Так почему ты против советской власти пошел?

— Я-a? Против? Да ни в жизнь. Я от советской власти окромя пользы ничего не имел. И чтоб я против советской власти!... Да ни в жизнь.

— Как же нет... Ну, вот меня если бы поймал на дороге, пристрелил бы ведь...

— Нет, я в небо стрелял..

— Но, стрелял же...

— Раз на службу поступил... мобилизовался, значит...

— Так и стрелять надо...

— Известно...

— А говоришь, не против советской власти...

— А ни в жизнь! Вот убей меня бог на этом самом месте, если я хоть думкой, или словом, или еще как...

Мы долго сидели молча, не зная, что же делать с этим «чеховским»