Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура Страница 10

что глобальный переход к автаркии был «обусловлен политической необходимостью обеспечить жизнеспособность отрасли в метрополии»[135]. Он отмечал, что империалистическая конкуренция вынуждала государства тщательно координировать свою сельскохозяйственную политику по всей империи, а не полагаться всецело на имперское разделение труда. И хотя работы Уно на тему автаркии выдвигают на первый план усилия японского руководства по трансформации социальных отношений в сельском хозяйстве в масштабах империи, его же теоретические выкладки преуменьшают степень доминирования, которое требовалось для проведения политики протекционизма мелких фермеров в метрополии – власти нуждались в них для сдерживания кризиса легитимности. Другими словами, пытаясь анализировать связь между классовым разделением и революционным сознанием, Уно не смог увидеть, что важным аспектом послевоенной политики государства в сельском хозяйстве являлось внедрение логики конкистадора-гуманиста в новое ядро японской нации – мелкое фермерское хозяйство метрополии[136].

Эта ошибка повлияла на его понимание революционной стратегии. Это можно понять по отношению теоретика к мелким фермерским хозяйствам, использовавшим наемный труд, сформулированному в эссе «Структура сельского хозяйства», где вводится категория внесемейного труда[137]. Некритически используя данные, собранные Имперской сельскохозяйственной ассоциацией в Обзоре системы управления сельским хозяйством 1935 года, а также документы по внесемейному труду, подготовленные региональным отделением Тохоку, Уно сделал следующий вывод: из-за того, что мелкие хозяйства не могут самостоятельно справиться с сезонными излишками или дефицитом рабочей силы, а также позволить себе просто бросить заниматься сельским хозяйством, им ничего не остается, как полагаться на временный оплачиваемый и неоплачиваемый внесемейный труд[138]. Многие таким образом все больше зависят от «помощников», не входящих в семью работников, являвшуюся частью системы деревенской взаимопомощи в прошлом. Для Уно проблема здесь заключалась в том, что по мере увеличения требований к общинной работе менялась ее форма. Из пассивных взаимообязывающих отношений, где упор делался на поддержание деревенских связей, она перерождалась в агрессивную трудосберегающую практику, к которой прибегали все более разобщенные фермерские хозяйства, чтобы выжить. Он утверждал, что эти новые условия коренились в феодализме, который никуда не делся из сознания, чувств и привычек японских крестьян и никуда не денется, если просто изменить закон. Феодализм, а не империализм привел Уно к мысли, что для японских мелких фермерских хозяйств необходимо полагаться на различия между людьми – чтобы выжить во время затяжной рецессии.

Представление Уно о принуждении неэкономического характера в трудовом процессе вызывает недоумение, учитывая его работы об автаркии. Там он постулирует, что главная дилемма сил империализма заключалась в потребности проводить аграрную политику, которая была экономически невозможной, но политически необходимой – прежде всего, поддерживать японские мелкие фермерские хозяйства. Если связать такое понимание современной конъюнктуры с его аргументом, что мелкие хозяйства должны были для выживания все больше полагаться на неоплачиваемый внесемейный труд, возникает вопрос: как государство содействовало появлению этой рабочей силы, не опираясь на власть крупных землевладельцев, которых оно стремилось ослабить, дабы сместить баланс сил в сторону промышленности?

Как будет видно из следующих глав, чтобы сделать возможным экономически невозможное, требовалось исключать людей из сложившейся деревенской общины и иногда привлекать в нее временных работников извне. Границы деревенских общин, недавно перекроенные между теми, кто подходил на роль потенциального конкистадора-гуманиста, и всеми остальными, укреплялись с помощью только что изобретенных инструментов террора, которые нельзя назвать феодальными пережитками. Эти инструменты, как и революционное сознание тех, кто от них пострадал, практически не оставили следа ни в трудах Уно, ни в дебатах того времени о японском аграрном вопросе, где всех слишком волновали симпатии мелких фермеров к фашизму, которые отделялись аналитиками от проблем колониального «здравого смысла»[139].

Кризис и ойкономика

Несмотря на то что их исключили из теоретических выкладок об аграрном вопросе после Первой мировой войны и из соответствующих дискуссий о революционной стратегии, организации типа «Суйхэйся» (за освобождение бураку), «Кынухве» (за антиколониальные феминистские преобразования) и Окинавская рабоче-крестьянская партия (о ней речь пойдет в следующих главах) выпускали из печати жесткую критику новых механизмов экспроприации и изгнаний в сельской местности. Антияпонские бойкоты 1915 года, спровоцировавшие антиимпериалистическое движение 4 мая в Китае, борьба за независимость на Корейском полуострове, вылившаяся в движение 1 марта в 1919 году, создание Союза японских фермеров (СЯФ), Японской Коммунистической партии, организации «Суйхэйся», а также подъем анархистских и социалистических женских организаций и журналов по всей империи – все это, вместе взятое, дало жизнь эпохе радикальных, в том числе межэтнических, политических альянсов и безрассудных фантазий[140].

Исигуро Тадаацу, чиновник Министерства сельского хозяйства и торговли, ставший министром в 1940 году, понимал всю серьезность агрессии, которая крепла в период между войнами[141]. Объясняя региональным специалистам по аренде «проблему аренды» в 1925 году, он выражал явную озабоченность тем фактом, что фермеры – арендаторы земли имели сильные переговорные позиции, так как гораздо лучше ориентировались в ценах на сельхозпродукцию по сравнению с паразитирующими на них землевладельцами – спасибо политическому просвещению от Союза крестьян Японии и других организаций подобного рода[142]. Исигуро, как и Уно, верил, что привлечение фермеров-арендаторов на сторону капитала являлось задачей первостепенной политической важности: 69% всех фермерских хозяйств страны либо полностью арендовали используемую землю, либо их владельцам приходилось брать в аренду дополнительный участок к своей земле. Он знал, какая грянет катастрофа, если достаточно большой их процент присоединится к пролетарским организациям или радикальным фермерским союзам.

Этот страх вынудил министерство начать политику домостроя (или ойкономическую политику), ставшую попыткой сохранить и укрепить гендерно неравноправные семейные отношения – как воплощение идеала первичной, подлинной семьи – и позволявшую извлекать избыточный труд «с помощью эмоциональных регистров и архитектуры, которые легализуют скрытые договоренности с ойкосом <..> в виде нерушимого завета»[143]. Возможно, данную политику не удалось реализовать в полной мере, однако стремление ее внедрить через, казалось бы, нейтральные механизмы – различные опросы и создание новых рабочих категорий посредством подобных социально-научных инструментов – влияло на то, как люди представляли себе собственное место в структурах вроде семьи и нации. Опрос фермерских хозяйств, о котором речь пойдет далее, стал ойкономическим инструментом, которым министерство закрывало трещины легитимности государства в терпящей бедствие сельской местности. Такая контрреволюционная инструментализация возвестила о явлении, которое Эме Сезер называет эффектом бумеранга, – метрополия сама столкнулась с обесчеловечивающими последствиями колониального правления[144].

Опрос фермерских хозяйств требовал ведения подробнейших ежедневных записей в домашних учетных журналах. Ниже будет показано, насколько это напоминает правила поведения, которые пришлось освоить С. Л. Р. Джеймсу, а после – обратно отучиться от них в условиях самого тесного совместного существования. Помимо требования к