Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина Страница 10

Пошла награда за наградой.

Соловушко забыт, и в стороне чужой

Не помышлял никак он о такой измене.

Увы! Подвержено все в свете перемене!

Настал свиданья час — он прилетел домой,

И что ж нашел? Несчастный!

Гнездо разорено, — на дереве другом

Малиновка с своим любезным Снегирем

Сидела на сучке; и наш любовник страстный,

Певец лесов, Орфей,

Пред Эвридикою прелестною своей

Вздохнул — еще вздохнул — и в горести глубокой

Пошел жить одиноко!

В Париж! В Париж!

И вот в 1802 году «августа 13, жена коллежского асессора Василия Пушкина Капитолина (рожденная Вышеславцева) подала прошение о расторжении брака ея с оным мужем за прелюбодейную его связь с вольноотпущенною девкою».

В начале XIX века, в эпоху либеральных реформ Александра I и Сперанского, развод еще не был таким трудным и унизительным процессом, каким он станет во времена Анны Карениной. Развод оказался долгим и трудным и закончился только в 1806 году. Лечить разбитое сердце Василий Львович отправился в Париж.

Позже он встретит мещанку Анну Николаевну Ворожейкину, «милую девушку», как отзывались о ней знакомые Василия Львовича. Она поселится в его доме, родит ему сына и дочь, которых Василий Львович не сможет признать, так как по приговору Синода после развода он не мог снова вступить в брак (заботливый отец, он как мог обеспечивал свою гражданскую жену и детей), но эта встреча еще впереди, а пока Василия Львовича ждет встреча с Европой и еще одна любовь, которой он останется верен до конца дней, — любовь к Парижу.

Он напишет, обращаясь к литературным противникам — адмиралу Шишкову и другим членам литературного общества «Беседа любителей русской словесности»:

Мой разум просвещен, и Сены на брегах

Я пел любезное отечество в стихах.

Не улицы одне, не площади и домы —

Сен-Пьер[13], Делиль[14], Фонтан[15] мне были там знакомы!

Они свидетели, что я в земле чужой

Гордился русским быть и русский был прямой.

Не грубым остяком[16], достойным сожаленья, —

Предстал пред ними я любителем ученья;

Они то видели, что с юных дней моих

Познаний я искал не в именах одних;

Что с восхищением читал я Фукидида[17],

Тацита[18], Плиния[19] — и, признаюсь, «Кандида»[20].

Он ехал через Ригу и писал Карамзину: «…жил пять дней. Этот город понравился чрезвычайно. Я осмотрел ратушу, библиотеку, дом Черноголовых (Schwarzhaup-ter)[21], гулял в саду Фитингофа[22]…» Затем еще один торговый город — Данциг (ныне Гданьск), Берлин. Василий Львович осматривает дворцы и картинные галереи, «арсенал, оперный дом, католическую церковь, фарфоровую фабрику, королевскую библиотеку», посещает театр, знакомится с германскими литераторами. Побывал он и в школе для глухонемых, и в новой образцовой больнице для душевнобольных. Но сердцем наш путешественник, конечно же, стремится в Париж.

* * *

Вместе с Василием Львовичем в путешествие отправился его закадычный друг и также стихотворец И.И. Дмитриев. Но отправился только… мысленно. Дмитриев пишет за приятеля шуточные письма в стихах, где описывает его восторги от увиденного. Позже, уже после смерти Василия Львовича, Александр Сергеевич расскажет об этой маленькой поэме: «„Путешествие“ есть веселая незлобная шутка над одним из приятелей автора; покойный В.Л. Пушкин отправился в Париж, и его младенческий восторг подал повод к сочинению маленькой поэмы, в которой с удивительной точностью изображен весь Василий Львович. Это образец игривой легкости и шутки живой и незлобной». В 1808 году поэма издана отдельной книгой в Москве тиражом 50 экземпляров, предназначенных для друзей И.И. Дмитриева и В.Л. Пушкина. Так что Василий Львович ознакомился с нею и одобрил. Начинается поэма с самого главного:

Друзья! Сестрицы! Я в Париже!

Я начал жить, а не дышать!

Садитесь вы друг к другу ближе

Мой маленький журнал читать:

Я был в Лицее[23], в Пантеоне[24],

У Бонапарта на поклоне;

Стоял близехонько к нему,

Не веря счастью моему.

Далее перечисляются те парижские знаменитости, которых посетил просвещенный москвич, и те достопримечательности, которые он осмотрел:

Все тропки знаю булевара,

Все магазины новых мод;

В театре всякий день, оттоле

В Тиволи[25] и Фраскати[26], в поле.

Как весело! Какой народ!

Как счастлив я! — итак, простите!

Парижские бульвары, Тиволи, Фраскати — модные места прогулок парижан. «Из здешних многих гульбищ самое приятнейшее есть Фраскати», — пишет Пушкин.

Бульвары украсили Париж еще в XVII веке на месте бывших крепостных стен. Новые бульвары появились в XVIII и XIX веках. В то же время появилась «бульварная пресса» — «Le journal de Debats», «L'Observateur Francais», «Journal des Dames et Modes» — газеты, которые просматривали, присаживаясь на скамьи, стоящие вдоль бульвара, или зайдя в одну из кофеен, где можно узнать новости и прочесть в «подвале» газеты очередную главу полюбившегося «бульварного романа». На бульваре Итальянцев почти в каждом доме были или ресторан, или лавка. Самый фешенебельный отрезок этого бульвара простирался от кафе Риша до «Парижского кафе». Его называли также Гентским бульваром, и «сливки сливок» парижского общества прогуливались по его северной стороне. Один из героев Дюма, виконт Альбер де Морсер, принадлежавший «к лучшему парижскому обществу», заявляет, что «умные люди предпочитают свой особняк на улице Эльдер, Гантский бульвар и „Кафе де Пари“». Кафе, рестораны и магазины деликатесов с роскошными витринами располагались в пассажах, под крышами которых парижане прятались от дождя и солнца и по случаю заходили что-то съесть, выпить или купить лакомства для домашних.

Но Василий Львович не только отдавал должное парижским модам и деликатесам (а он был модником и гурманом и никогда этого не стеснялся). А также, несмотря на разочарования, постигшие его в супружеской жизни, верным поклонником прекрасного пола. «Французы ласковы и любят иностранных. Красавиц везде много; но должно признаться, что нигде нет столько любезных женщин, как во Франции. Все Нимфы и Грации!» — сообщает он московским друзьям.

Он также посещает писателей, ученых, слушает лекции философов. «Сегодня поутру ходил я слушать славного Метафизика Сикара, — пишет Пушкин Карамзину. — Он говорит хорошо, но слишком