Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин Страница 10

Когда я поступил в Щукинский театральный институт, то показывался Марселю Марсо. Во время его очередных гастролей в Зале Чайковского был организован специальный просмотр артистов. Тогда Марсо даже пригласил меня в свою парижскую школу на полгода. Но я не поехал, потому что тогдашний ректор Щуки Борис Захава сказал: «Если Райкин уедет, ему придется еще раз к нам поступать».

Тогда же Марселю Марсо показывался Боря Амарантов, еще кто-то, огромная очередь стояла. И я, в этой очереди отстояв, показывал многие свои пантомимы. В частности, «Охоту на тигра». Прямо во время моего показа Марсо встал на четвереньки и стал повторять все мои движения. Я в те времена очень хорошо освоил пластику кошачьих, очень этим увлекался. Помню, что после показа Марсо позвонил папе, сказал обо мне какие-то слова. И потом, когда я уже стал достаточно известным артистом, он, приезжая на гастроли и встречаясь со мной, говорил каким-то людям вокруг: «Вы знаете, он очень талантливый артист». И ему отвечали: «Да мы знаем, знаем».

Когда Марсель Марсо приехал в Ленинград в первый раз, по тогдашнему ленинградскому обычаю его должен был пригласить в гости какой-то известный артист. Решили, что это будет Аркадий Райкин. Мне тогда было одиннадцать лет, я уже был на его выступлении, уже заболел пантомимой и жаждал его увидеть в жизни. И вот он пришел в нашу ленинградскую квартиру.

У нас тогда уже была так называемая распашонка: четыре комнаты по восемнадцать метров и кухня. Такая жилплощадь считалась тогда чем-то выдающимся. Был накрыт роскошный стол. У нас до этого из знаменитостей уже был в гостях Жан-Луи Барро, когда приезжал со своими спектаклями на гастроли в Россию. Они тогда, помню, играли «Ночи гнева» в первый день, а во второй – пантомимы. Помню, одна из них называлась «Наездник и его лошадь». Я тогда увидел, какой он замечательный артист. Для нас чуть суховатый, чуть холодный, но невероятно точный. Получается, что Марсель Марсо приезжал уже после него и был нашим вторым иностранным гостем.

У нас в коридоре висела подписанная Жаном-Луи Барро афиша фильма «Дети Райка», в котором он играл основателя жанра пантомимы, великого мима Гаспара Дебюро. Реальное историческое лицо, на могиле которого написано: «Этот человек сказал все, не произнеся ни слова». И вот когда в нашу дверь вошел Марсель Марсо, такой элегантный, курчавенький, он увидел эту афишу, остановился и очень долго смотрел на нее. Это было прямо до странного долго.

К Марселю Марсо в тот день была приставлена переводчица, очень красивая девушка. Папа и мама принимали гостя. Мы поздоровались, и я был отправлен делать уроки. Часа через полтора или два я опять был допущен к столу и застал такую картину. Эта девушка, которая, скорее всего, была не только переводчицей, сидела совершенно растерянная, не у дел, потому что папа с Марселем Марсо увлеченно разговаривали на каком-то странном, никому не понятном языке…

Оказалось, что они говорили на идише. Таким образом, переводчица пропустила все важное, а я впервые услышал этот язык. Я ведь тогда ничего про свое еврейство не знал, был без роду без племени, как любой советский мальчик – без национальности. И папа никогда до этого не говорил на идише дома. А оказывается, он в детстве ходил в хедер, еврейскую школу, где преподавали на идише, это в Рыбинске еще было. Думаю, что он и сам впервые за эти годы вспомнил язык. Вот так они с Марселем Марсо и общались. И это было очень трогательно. Я это навсегда запомнил.

С Марсо у меня вообще связано довольно многое. То ли в первый свой приезд, то ли во второй он был на спектакле у папы. Марсо очень высоко его ценил и говорил: «Я был бы счастлив, если бы еще умел говорить, как Райкин».

Однажды Ленинградское театральное общество устроило в Театре Эстрады встречу Марсо со студентами и театральными деятелями. Ее вел папа. Тогда Марсо, а на этой встрече он был без грима, показывал зарисовки в жанре пантомимы, разные житейские проявления людей. Например, как люди едят разные виды пищи – помидоры, хлеб, мясо, гарнир, фрукты, десерт. Это было так здо́рово, наблюдательно, узнаваемо. Потом он показывал, как люди пьют разнообразные напитки, и это тоже было снайперски точно. Это были перлы, бриллианты! Он сказал: «Я многое беру от немого кино» и вдруг показал Чарли Чаплина. И тоже очень точно и здорово. Очень похоже изобразил это фирменное выражение чаплинских высоких бровей и натянутых век, когда тот подчеркивает свое достоинство. В этот вечер Марсо опять показал себя великим мастером. Очень выразительные, виртуозно разработанные мимика и тело. И все это рождалось на наших глазах, он делал это не готовясь, без грима. Это были по-настоящему завораживающие импровизации.

Школьные годы

Когда родители стали брать меня на большие гастроли в Москву, я по полгода учился в московской школе № 175, живя в гостинице «Москва». Школа находилась напротив Театра оперетты, во дворе. Когда спустя сорок лет я начал преподавать в Школе-студии МХАТ в Камергерском переулке, заметил, что постоянно смотрю из окна нашей аудитории 4–1 на какое-то красное кирпичное здание. Потом я понял, что это и есть моя московская школа. Я там учился в четвертом и, по-моему, в шестом классах.

В Ленинграде у меня сначала была школа № 82. Дружина имени Юрия Гагарина на улице Мира. Нормальная хулиганская школа с некоторыми хорошими учителями. Людмила Ивановна Шатнёва была моей первой учительницей, молодая, мы, по-моему, были ее первым «первым» классом.

Вообще, говорить и читать я научился рано. Мама часто слышала во время прогулок со мной: «У, какой развитый мальчик. Только очень мелкий!» «Почему мелкий?» – спрашивала мама. «Ну ему же года четыре?» А мне всего два года было, при этом разговаривал я уже чисто и быстро.

Первый раз в школу я пришел не 1 сентября, а позже. Наверное, мы где-то с родителями отдыхали. Я пришел в класс, где было сорок три человека, мгновенно запомнил всех и до сих пор помню. Когда мне встречаются мои одноклассники, показывают общие фотографии нашего 1-го «А» класса, я всех