Сказки немецких писателей - Новалис Страница 82

— Ведь дело в конечном счёте не в том, — сказал Иоганн Оперин, — были ли мы знакомы в этом материальном мире или нет. Здесь важнее другое — то, что души наши сплелись, и давно уже дух мой с твоим вместе странствует. Из двуединства этого проистекает некое единство, хоть и существуют наши души как бы порознь.

— Я вполне согласен с тобою, — отвечал ему нищий странник. — Но вот что припомнилось мне: много сотен лет назад или больше жил в Германии лекарь один — имя его было Теофраст Парацельс[22], Бомбаст фон Гогенгейм.

А вот фамулус[23] его звался Иоганн Оперин. Ты не родственником ему доводишься?

— Он самый и есть.

— О, значит, встретил я того, кого надо, — так сказал нищий странник. — Ибо вижу я, что ты, под стать твоему мастеру, сможешь разобраться здесь во всём, в этой дельте. И прошу тебя, не отказывай, вразуми меня!

Лев доверчиво потерся гривой о колени Иоганна Оперина. Тот сказал:

— В сущности, здесь всё так же, как и на восточном берегу. Вещи выглядят, как там, но вот только они отделены от материи. И везде — хоть на том берегу, хоть на этом — ты ведь можешь обладать ими лишь отчасти и не можешь силою сознания своего влиять на них. Но советую тебе: наслаждаясь этими неземными творениями, проявляй умеренность.

А змея снова тут как тут и тоже поприветствовала Оперина:

— Видеть вас вместе — для меня большая радость.

— Да, конечно, — был ответ человека, что казался лесничим, — наши встречи ведь подчиняются закону, предначертаны заранее судьбою — в настоящем, в прошлом, — ну а в будущем?

— Не знаю, видно будет.

И подумал Теофраст: а есть ли настоящее? Размышляя дальше, он пришел к выводу, что бытие Иоганна Оперина изменило несомненно его собственное состояние, он почувствовал тяжесть какую-то. Его можно терпеть, его можно любить, но казалось, что сам по себе не имеет он собственных жизненных сил и оттого нужны ему силы странника.

«Если только сумею, — так подумал он, — эту тяжесть вынести».

Зычно лев зевнул тут, и сплелось всё сразу в единую цепочку предначертанную; сонно тот заморгал глазами, растянулся, будто собираясь полежать. Невероятно, сказал себе странник нищий, но нашел в себе он мужество — сам не зная откуда — и ткнул сзади зверя посохом своим, на конце его была игла железная. Лев вскочил свирепо, готовый тут же броситься, но раздумал сразу, как увидел пред собою полного решимости странника.

— Да, — сказал Оперин, от взгляда которого не укрылась эта стычка, — сколько мне пришлось у вас там с этим зверем натерпеться-намучиться, мне самому и особенно моему учителю! День и ночь он ломал себе голову над тем, как держать себя с ним следует. Много книг он написал о том. Чтоб суметь совладать с ним, суметь подчинять его, он обследовал небо и землю. Тайны божьи пытался он использовать, хотя и было это нечестно; обращался он к тайнам природы, изучил все травники в мире, побывал у алхимиков, не убоялся сбиться с пути в лабиринтах теологии, всех талмудистов обошел и вольных каменщиков; чтобы приручить зверя этого, уберечь от болезней, сохранить его природные инстинкты и — хоть страх перед ним испытывал ежеминутно — жизнь в него вдохнуть.

Оперин сам перебил себя и рассмеялся:

— Он обстрижет зверюге когти, а потом давай отращивать их; то голодать его заставит, то накормит до отвала, то посадит зверя в клетку, то опять по кругу примется гонять. То хлороформу даст ему, а то устроит вивисекцию. Но тот не умер. И раз уж прикончить зверя не дано, он стал верхом на нем прогулки совершать.

Рассмеялся тут и Теофраст. А потом он посерьезнел.

— И тем не менее, — так продолжил он, — его прикончил, как, впрочем, и тебя, — неумолимый удар неисправимо коварной бестии; и потому с ним лучше дела не иметь.

Боже мой, ведь не об этом же речь!

Лев заурчал смиренно. Он всё лизал лапу и делал вид, что ничего не слышит. А вот змея вдруг оживилась.

— Я знаю твоего господина, — начала она, — гораздо лучше тебя, милый Оперин. В свое время мы были лучшими друзьями.

После чего она разразилась длинной проповедью:

— Недооцениваете вы оба славного Бомбаста! Как можно насмехаться над учителем, которого сам Бог наделил высочайшей человеческой мудростью! Я со своей стороны содействовала тут немало, когда он, как это случается порой, не проявлял должной щедрости. А что касается вот этого высокочтимого льва, то он потомок того самого отца всех львов, и он играет с человеком, как играл с ним его родитель. Без этого скучным было бы его существование. В одной глубокой, темной пещере стоит крест, подле него — лампада. И вот уж много тысяч лет горит она, хотя никто не подливает масла и не меняет в ней фитиль. А на кресте распято божество, сей бог велел себя распять, стремясь познать страдание. Ведь, как известно, без страдания нет радости.

Тут пилигрим добавил:

— Это правда! Нет без страдания радости, без здоровья — болезни, и без опасности — уверенности нет. Я сам познал, сколь благотворно ощущение такое, — ведь сколь возвышеннее бытие, когда во власти пребываешь свирепой переменчивости льва, а не в ложной уверенности в надежности лениво-сонной жизни.

Мимо прошли четыре огонька — бог знает откуда они появились, — оживленно и шумно болтая друг с другом: отблески их мерцающего света отразились на золотой короне зеленой змеи, скользнули по гриве льва, осветили пилигрима и Иоганна Оперина. Надо сказать, что впервые эти восемь живых существ смогли увидеть себя в таком неземном блеске, и это длилось так долго, что они успели рассмотреть друг друга.

Донесся обрывок фразы одного из огоньков:

— Без опасности нет безопасности. Но в конечном счёте, без света нет тьмы!

— Объясни мне всё-таки, — снова вступил Оперин, — почему ты отринул твердую почву под ногами и повлекся в междуречье? Ведь та истина, что попадает на землю и тут же истлевает, подобно фитилькам тех огоньков, — к чему тебе такая? Её ведь много на земле.

— Зато людей таких, как ты, там мало.

Тот продолжал:

— Исчерпывающий ответ может быть дан лишь после длительного пребывания здесь. Пока ещё неясно — свершился переезд сей по доброй воле или нет, а также мне неясно —