Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт Страница 6

– А-а, следует совершить свою экономию, не правда ли? – До него тут же дошла причина моего замешательства. – Тогда попытайте вот это. – Уже был присмотрен им вариант куда более щадящей стоимости. – Полагаю, берем? Жемчужный цвет и роза из крепа очень подходят для наш элегантный воскресный прогулка.

Боюсь, под натиском проникновенных его уговоров я согласилась бы даже на шляпу цвета зеленого горошка, оснащенную желтым пером. Однако вкус он проявил отменный, и обновка жемчужного цвета отправилась ко мне в гостиничный номер ожидать завтрашнего вечера, когда мы с Ладди, Юзефом и Наполеоном отправимся на концерт в сад Тюильри.

После шляпного магазина Варьо повел меня осматривать достопримечательности. Гидом он оказался великолепным, город очаровал меня, обед в кафе был превосходен, и даже первый, коротко брошенный взгляд на Лувр оставил меня переполненной впечатлениями. За ужином я обнаружила у своего места букетик цветов, затем появился и Ладди. Он провел со мной целый вечер, то играя мне на рояле, то забавляя тем, что сам называл «разнообразной приятностью болтовни», из коей я среди прочего узнала о новом его занятии. Он взялся за перевод с английского на польский «Ярмарки тщеславия» Теккерея, который хотел опубликовать у себя на родине, и поверг меня в хохот своими попытками перевести говор лондонских кокни и прочие просторечия с помощью изысканно правильных оборотов польского литературного языка. Впрочем, Ладди как раз и надеялся на мою помощь, приготовив огромный список слов, которые я должна была ему объяснить. Помню, что среди них фигурировали «стог сена» и «горшок для варки фасоли». Выяснив наконец значения всех озадачивших его оборотов, обессиленный Варьо упал на диван.

В те дни нашим прогулкам и приключениям сопутствовали прекрасная солнечная погода и столь же лучезарное настроение. Мы вели упоенно счастливую жизнь, и то обстоятельство, что я на добрых двенадцать лет его старше, позволяло нам избегать косых взглядов. Поэтому я бесстрашно ходила везде, опираясь на руку «своего старшего сына». Везде, кроме театров и балов, ибо душные, жаркие помещения были Ладди вредны. Зато как упоительно проводили мы время, гуляя за городом или тихо бродя по городским садам, слушая музыку при свете луны на Елисейских Полях или устроившись в уютной красной гостиной моего отеля, где Ладди перемежал наши длинные разговоры своей чудесной игрой. Газовый свет в такие часы там был приглушен, а с балкона мы могли наблюдать вечно меняющуюся жизнь улицы Риволи.

Никогда еще удовольствия не приобретались столь дешево, принося тем не менее так много радости. Кошельки наши были легки, сердца счастливы, и необходимость экономить лишь придавала остроту нашим ощущениям.

Когда к нам присоединялись Юзеф с Наполеоном, я будто бы вновь попадала в общество отважных мальчиков – инвалидов Гражданской войны. Наполеон все еще хромал из-за раны, полученной во время восстания, Юзеф не мог до конца оправиться после австрийской тюрьмы, а верность Ладди своему долгу все еще грозила отнять у него жизнь.

Юзеф с Наполеоном открыли мне глаза на шутку, которую сыграл со мной шалопай Варьо. Объяснив мне однажды, что польское «ма дрога» значит то же самое, что «дружище», он попросил меня так к нему и обращаться. Я ничего не имела против, а ему это доставляло явное удовольствие, вплоть до задорного блеска в глазах. Стоило мне, однако, назвать Ладди «ма дрогой» при двух его друзьях, как я по застывшим их, озадаченным лицам почувствовала неладное, осведомилась напрямую, в чем дело, и получила ответ, что слово это означает не «дружище», а «мой любимый», с самым причем интимно-нежным оттенком.

Как же втроем надо мной потешались эти негодяи! Как тщетно пыталась я сохранить достоинство! И как, сложив в мольбе руки, просил прощения у меня Ладди, объясняя, что шутки необходимы ему для здоровья! Поняв однако, что сам он не собирался мне объяснять значение коварного слова, я отплатила ему парой-другой неправильных переводов английских выражений и не сознавалась в своем коварстве до самого отъезда из Парижа.

Однажды, во время прогулки по затейливому Люксембургскому саду, веселый мой Варьо поведал мне вдруг историю, из которой я выяснила, какую сильную боль таит его сердце. В Польше была у него кузина. Едва он заговорил о ней, как лицо его больше слов мне сказало, сколь трогательно-романтические отношения их связывали. Передать этот рассказ в доподлинных выражениях моего мальчика не могу, но факты таковы.

С хорошенькой кузиной они вместе росли. Восемнадцатилетним Ладди влюбился в нее без памяти, она отвечала ему взаимностью, но связать свои жизни им не удалось. Отец прочил девушке более богатого жениха, а выйти замуж без родительского благословения в Польше считалось несмываемым позором. И Леонора уступила родительской воле, а охваченный отчаяньем Ладди ринулся сражаться на стороне восставших.

– Ты получаешь от своей кузины какие-нибудь весточки? – поинтересовалась я, когда он шагал со мной рядом, обращая грустный взгляд вглубь зеленых аллей, где короли и королевы любили и расставались много лет назад.

– Я только знаю, что она до сих пор страдает и ничего для нее не покрылось забвением. Ее муж служит русским. Мне он так презрителен… что не хватает английского слова выразить, – проговорил Варьо, сжав кулаки. Лицо его вспыхнуло. В глазах сверкнула ярость. Но даже гнев не лишал его красоты.

Он с тяжким вздохом извлек из кармана выцветшую миниатюрную фотографию, протянул мне, а сам замер, приклонив голову к мраморному пьедесталу одной из статуй, охранявших дорожку, и, похоже, испытывая желание самому превратиться в мрамор. Я, как могла, принялась утешать его. Он резко выпрямился. Фотография была снова убрана в карман, а вместе с ней запрятана глубоко в сердце горечь. Больше я от него на сей счет ни слова не слышала. И ни разу больше при мне на лицо его не ложилась эта трагическая тень. Даже когда мы прощались перед моим отъездом.

– Мне так было чудесно с вами, Ладди. Жаль, у меня нет ничего прекрасного вам в подарок, – сказала я, чувствуя, как трудно мне станет жить дальше без моего мальчика.

– У нас с вами уже не до свидания, – ответил мне он, – а навсегда расставание. И лучший мне сувенир от вас будет милый английский «прощай».

Во взгляде его сквозило отчаяние, словно ему представлялось невыносимым лишиться даже такого скромного друга,