Заяц в море. Рассказы о Северной Камчатке - Николай Васильевич Семченко Страница 3

На Аппапеле лежбище лахтаков и нерп небольшое, всего сто – сто пятьдесят голов. А раньше, до ограничения на них охоты, и того меньше было. Толстая кожа морских зайцев шла на подошвы торбасов – корякских национальных меховых сапожек. А ласты этих зверей считались деликатесом. Потому и уничтожали их…

От Аппапеля недалеко до мыса Елистратова. Острова близ него – места глухие, никем не посещаемые, и птице и зверю тут живется вольготно. Сразу глохнешь от шума: здесь размещаются невероятно огромные базары бакланов, топорков, чаек. Птицы живут на отвесных скалах, издали похожих на неприступные башни старинных замков.

Звук мотора нашей лодки поверг в бегство многочисленную компанию лахтаков и нерп. Они не скоро успокоились и только к вечеру – не век же сидеть в воде! – поодиночке начали выбираться на пляжи с золотистым мелким песком.

Здесь обитали и ларги – красивые пятнистые толстушки. Это те же лахтаки, только меньше, изящнее. Аарги не хотят водиться с трусливыми родственниками и место для отдыха выбирают отдельное, на голых плоских камнях. Они не очень пугливы, но не особенно-то и храбры. Оле удалось однажды подойти настолько близко к одной ларге, что зверь чуть не ударил её хвостом по руке. Больше Оля ни с кем знакомиться не пыталась: звери это всё-таки сильные.

Вот такие зайцы водятся в море, в которое впадает медлительная река Пенжина.

Грибы-великаны

Бежал я однажды с кочки на кочку, спасаясь от комаров-разбойников, и вдруг попал на дивную полянку. Такие только в сказках да на Камчатке бывают: трава ровная, густая, шелковистая, а в ней каких только нет цветов, даже надменные ирисы красовались. В больших городах их специально на клумбах разводят, а тут они без всякого ухода растут.

Я быстренько развёл костёр-дымокур и с блаженством вытянулся подле него. И сморил меня быстрый сон. А потом проснулся и обнаружил рядом с собой огромный гриб в красной шляпке. И вон ещё подальше россыпь обабков – подберёзовиков, все тоже гигантские, над деревьями поднимаются. Один к одному, в кокетливых желтоватых кепочках, хороводили моховики. Крупными алмазами вспыхивали на них редкие росинки. Каждая капелька величиной с листик берёзы. Вот это да! Не в сказке ли я очутился? Дай-ка, думаю, встану, осмотрюсь.

А как поднялся на ноги – разом всё перевернулось. Грибы как грибы, вполне обычные. А вот деревья – карликовые, низкорослые. Рядом с ними и обыкновенный лопух пальмой покажется, если с земли смотреть.

Как же это я спросонья забыл, что в тундре деревья – карлики? Тут редко встретишь высокое дерево. Не устоять ему под напором северных ураганов, не выжить в жестокие морозы. А они маленькие, да удаленькие, им всё нипочём: ветер их не шерстит, зимой на холод тоже грех жаловаться – снег укрывает их толстым тёплым слоем…

Притворщица куропатка

Летом тундра – просто птичник какой-то! Пернатые кругом: утки, гуси, чирки (маленькие утки), куропатки…

Однажды я наткнулся на гнездо куропатки. Птица выпорхнула из него и забилась, как раненая. Я знал, что она притворяется, уводит от кладки яиц. И всё-таки решил пойти за ней и посмотреть, что она будет делать дальше.

Птица то кидалась мне под ноги, то ковыляла в траве, приволакивая крылья, то неловко взлетала на какой-нибудь куст. Она так старалась, так была напугана, что мне стало стыдно играть на её нервах, и я пошёл своей дорогой.

Не только куропатки, но и другие птицы таким же образом уводят людей и зверей от своих гнездовий. Иногда они это делают сообща: сразу несколько птиц с криками поднимаются в воздух, потом стремительно, как подбитые, падают вниз и начинают представление. Тут уж лиса, к примеру, и вовсе теряется: не знает, за какой погнаться, а пока она мечется между мнимыми подранками, они успевают отвести её подальше от сокровенного места.

Разноцветные озёра

В тундре много небольших озёр. На них живут дикие утки, возле любят гнездиться куропатки. Вода в таких озёрах разного цвета, больше всего – с чистой, прозрачной и потому голубой – от отражающегося в ней неба – водой. В других она напоминает разведённую тушь, но сквозь такую воду всё равно видишь дно. Когда осенью ветер приносит на чёрное озеро берёзовые жёлтые и осиновые красные листья, оно становится похожим на дорогую лакированную шкатулку. Есть озёрца с жёлтой, синеватой и даже фиолетовой водой. Все они очень красивы и напоминают чем-то неумелые детские рисунки. В них порой не веришь, но они есть на самом деле, вот какая штука!

А ещё тундру разрезают большие и малые ручьи, в них водится рыба хариус. Когда он попадается на крючок, жилка сильно натягивается и рвёт пальцы, и ты с волнением видишь, как в глубине воды вскипает серебро – это ходит в твоей руке крупная рыбина. Вытащенная из воды, она обжигает льдом.

Сны

Уже уехав с Камчатки, я то и дело ловил себя на том, что говорю о ней «у нас, на Севере» и никак не мог привыкнуть к размеренной и вроде бы отлично налаженной жизни.

Я узнал этот край, узнал его травы и цветы, его птиц и животных. Можно было бы рассказать здесь ещё и о медведях – бурых и даже белых; о лютом холоде, когда по местному радио передают, что рабочий день отменяется; о том, что природа там всё-таки благосклонна к человеку и позволяет выращивать картофель и овощи, а в лесах вдоль моей реки водятся драгоценные звери – соболь и горностай. Но я не буду об этом говорить. Разве мы любим свою землю только за чудеса?

Камчатка необыкновенна, как, впрочем, чудесен и любой другой, даже самый незатейливый уголок России, когда его по-настоящему любишь. С этого края начинается моя Родина, и отсюда происходит моя к ней любовь.

…А ночью мне снятся сны. Они о Севере. О тополях с оранжевыми листьями. О грибах-великанах. Об утках и белоснежных лебедях. О зимней радуге и низких звёздах, до которых, кажется, вот-вот дотронешься рукой…

И, просыпаясь, я понимаю, что счастлив.