Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт Страница 28

Женщины играют в свой взрослый дом и свои дочки-матери. Правда, у некоторых получается это плохо. Мама несчастного младенца никогда не берет сына на руки, никогда не ласкает, о чем, боюсь, может сильно потом пожалеть. Мама озорника, удосужься она хоть изредка погладить эту вихрастую, буйную голову и завести с ним разговор, на какой способны лишь мамы, добилась бы, убеждена, куда лучших результатов, чем постоянными затрещинами, порками и руганью. Я-то знаю, сколь нежное, доброе и отзывчивое сердце бьется под его вечно вымазанной чем-нибудь курткой. Что же касается шикарной леди, которая словно не видит своих детей, с утра до ночи поглощенная исключительно разглядываньем себя в новых капорах, кринолинах и прочем, знакомиться с ней решительно никогда не желаю.

Ну а теперь мне, похоже, пора умолкнуть. Иначе кто-нибудь посчитает не очень-то скромным, что я возомнила, будто мне, словно добрым феям и прочим духам, дозволено наблюдать за чужими жизнями. Они-то, феи и духи, постоянно следят за нами, смертными. Видят и темные наши стороны, и светлые, которые, как мы наивно надеемся, никому не заметны. Интересно, они нас жалеют или осуждают? Ведут ли где-нибудь счет нашим плюсам и минусам? Выносят ли более милосердный приговор тем из нас, кто настолько поглощен собой и собственными делами, что не замечает внимательного наблюдателя в окне напротив? Или смотрят на происходящее взором более чистым и непредвзятым, чем любопытная леди с пером в руке?

Маленькая Мари из Леона

– Вот она, наша симпатичная, чудная девочка, – сказала Кейт, когда мы с ней сели передохнуть на лавочке возле дорожки, ведущей из бретонского городка Динан, что стоит на горе, к Леону, расположенному в долине.

И она действительно приближалась вприпрыжку к нам, в круглой шляпке, синем шерстяном платье, белом фартуке и деревянных сабо. На голове, поверх шляпки, у нее лежал каравай гречишного хлеба размером с небольшое колесо, в одной руке она держала корзинку, полную зелени, а другой вела за веревку старую козу, похоже совершенно не торопившуюся домой. Мы часто видели эту розовощекую ясноглазую девочку, здоровались с ней при встрече, ни разу, однако, не заведя разговора, потому что, во-первых, она нам казалась застенчивой, а во-вторых, вечно куда-то спешила. Но сегодня у нас имелся предлог для беседы, и, когда она уже собиралась пройти мимо с книксеном, по-деревенски уважительным, едва заметным, Кейт по-французски проговорила:

– Подожди, пожалуйста. Мы хотим кое-что у тебя спросить.

Девочка остановилась, застенчиво и одновременно с доверием глядя на нас из-под длинных ресниц.

– Нам бы хотелось каждое утро пить козье молоко. Ты можешь нам это устроить, милая?

– О да, мадемуазель. У нашей Наннетт очень хорошее молоко, и пока им еще никто не заинтересовался, – просияла от заманчивой перспективы девочка.

– А как тебя зовут?

– Мари Розье, мадемуазель.

– И ты живешь в Леоне?

– Да, мадемуазель.

– А родители у тебя есть?

– Да. И самые лучшие. У моего папы ткацкий станок, мама вместе со старшим братом Ивоном работают в поле и на мельнице, а я хожу в школу, забочусь о Наннетт и нянчу Бебе.

– В какую же школу ты ходишь?

– В женскую католическую, мадемуазель. При монастыре. Добрые святые сестры учат нас там катехизису, а еще читать, писать и шить. Мне очень там нравится. – И Мари опустила глаза на листок с молитвой, который выглядывал из нагрудного кармашка ее фартука, явно очень гордясь, что способна прочесть текст на нем.

– Сколько же тебе лет?

– Десять, мадемуазель.

– Но не слишком ли ты еще маленькая, чтобы так много всего делать? Мы ведь часто видим тебя и на рынке, где ты торгуешь и сама что-нибудь покупаешь, и за работой на огороде, и воду ты таскаешь из реки. Тебе это все так же нравится, как ходить в школу?

– О нет. Но мадемуазель же знает: работать необходимо. Все это делают. И я просто справляюсь со своей частью. У Ивона работа потяжелее. И отец целый день за своим станком. А он болен и чувствует себя очень плохо. Я рада, что могу помочь.

И Мари поправила каравай на шляпе, словно выказывая готовность и дальше бодро взвалить на себя любую ношу, как бы тяжела та ни оказалась.

– Тогда нам надо пойти повидаться с твоим отцом насчет молока. Если он ничего не имеет против, готова ты каждое утро приносить нам свежее, парное? – спросила я, убежденная, что сияющее это личико озарит наши пробуждения даже ярче солнца.

– О да! Именно я и приношу молоко, когда его леди заказывают. И оно обязательно будет самое свежее, парное. Правда, Наннетт? – рассмеялась Мари, оттаскивая козу от живой изгороди, с которой та уже принялась вовсю объедать молодые листья.

Она повела нас за собой, стуча деревянными подметками по каменистой дороге, и вскоре мы оказались на узкой улице. По одну ее сторону стояли приземистые каменные дома, а по другую простирался зеленый луг, окаймленный ивами, и несся энергичный ручей.

Вдоль луга сидели женщины и дети, обдирая кору с ивовых веток для плетения корзин. Трудились они весьма жизнерадостно, женщины переговаривались звонкими, чистыми голосами, дети постарше смеялись и пели, а самые маленькие упоенно ползали вокруг с егозливостью выпущенных на волю ягнят.

Дом Мари оказался очень бедным. Маленькая хижина, состоящая всего из двух комнат с земляным полом. Топчаны вдоль стен. Дымящий очаг. Ткацкий станок возле узкого окна. И бледный темноволосый мужчина, который при виде нас с явным удовольствием прервал работу, пользуясь возможностью хоть немного передохнуть за беседой. Странный его французский был мне не совсем понятен, поэтому переговоры по поводу сделки я доверила Кейт, сама, пока они длились, с интересом наблюдая за Мари, ее братом Ивоном и маленькой их сестричкой.

Ивон, мальчик лет двенадцати, сосредоточенно отскребал серпом присохшую краску с малярной кисти. А малышка Бебе, похожая в своей крохотной круглой шапочке и обтягивающем синем платьице на голландскую куклу, липла к Мари, которая начала накрывать стол к ужину.

Мне интересно, как восприняли бы дети у меня дома подобный ужин? Похлебка из нескольких капустных листьев, к ней по ломтю черствого серого хлеба да по глотку кислого вина. Вот и все. Ни тарелок, ни даже мисок. Суп Мари разлила в круглые углубления, выдолбленные по краям тяжелого стола. Посередине, на какой-то странной подставке, лежали деревянные ложки. Мари их всем раздала, и семейство начало стоя