Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский Страница 16

– Разве что держать их заместо вертела.

По совету Джамбула папа купил и сёдла с глубоким седалищем.

– Там буряты маленькие. Сёдла у них как скорлупки. Такие узкие, что только жене твоей хорошо, а мы без задов останемся.

Артём разглядывал всё закупленное для экспедиции. В отсутствие папы заходил в комнату, отданную под снаряжение, бережно осматривал котелки, фляги, костровые растяжки. Раскрывал створки солнечных батарей, подготовленных, чтобы в ясную погоду заряжать светильники и папин фотоаппарат. Разматывал цепные пилы, расчехлял топоры – новенькие, ещё не знавшие ни грязи, ни заусенцев, – и представлял, какой выйдет история этих вещей, где и как они себя проявят. Надеялся, что путешествие окажется опасным и топорами придётся не только рубить дрова, но и отбиваться от хищных зверей или каких-нибудь браконьеров.

Днём, к удивлению Артёма, папе позвонил профессор Тюрин – извинился за спешный отъезд, сказал, что был не в духе и к тому же получил важное сообщение: его срочно вызвали в университет.

– Там возникли сложности с одним проектом, – сказал Тюрин по громкой связи. – Но теперь я всё уладил. И если… Что там у тебя с записками Корчагина?

Узнав о предстоящей экспедиции, профессор оживился, стал выспрашивать у папы подробности и под конец предложил свою помощь.

– Ну конечно! Приезжай. Будешь нашим экспертом. С тебя – комментарии для статей. Расскажешь про Дёмина, как он бежал из централа. И со своей стороны оценишь всё, что мы найдём.

– Хорошо, – согласился Тюрин и сдавленно захихикал в трубку.

Вечером профессор уже стоял на пороге дедушкиного дома. Он приехал с чемоданом на колёсиках, в чёрных кожаных ботинках на высокой подошве, в новой панаме цвета хаки и своим видом рассмешил маму.

– Наш Мишаня снова полюбил экспедиции? – спросила она папу. – Он и на раскопки-то лет пять уже не ездил.

– Да бог его знает… Ну, нам такой эксперт на пользу. Историк не помешает. Мало ли что мы там найдём.

Тюрин оторопел, увидев глыбу Джамбула, но быстро оправился и, утерев лоб платком, прошёл на кухню пить чай – так, будто его участие в экспедиции было обговорено с первых дней и не требовало дополнительных обсуждений. То, что профессор готов к дальнему пути, было видно и по его неизменной жилетке – забитые до упора кармашки топорщились и могли от резкого движения расстегнуться.

– Что у него там? – спросил Артём.

– Не знаю, – пожала плечами мама. – Может, запасные носки.

Артём невольно хохотнул – так громко, что привлёк внимание Тюрина. Озадаченный, профессор кисло улыбнулся ему в ответ.

В эти дни Артём постоянно находил повод для радости. Ликовал, предвкушая настоящие приключения, но старался не мешать папе, опасаясь, что тот в последний момент передумает и отправит его в Читу. Артём томился в ожидании и, чтобы хоть как-то умерить пыл, по несколько раз в день отжимался и выходил на пробежку вдоль реки. Вспотевший, раскрасневшийся, он стоял перед зеркалом в ванной. Рассматривал своё лицо, надеясь увидеть в нём дедушкины черты. С сожалением признавал, что пошёл в папу. Тонкий нос, тёмные глаза, высокий лоб. Лишь ростом Артём напоминал маму – такой же худой, высокий.

Туда не занесёт

ни лифт, ни вертолёт,

там не помогут важные бумаги, —

тихо напевал Артём, выпятив подбородок и выискивая на нём волоски.

Туда, мой друг, – пешком,

И только с рюкзаком,

И лишь в сопровождении отва-аги…

Дедушка часто напевал эту песню, готовясь к очередному походу.

Вздохнув, Артём подумал, что борода у него вырастет не скоро. Надеялся, что с бородой и усами он будет больше напоминать дедушку. Услышал от одноклассников, что борода вырастает после первого бритья, и уже полгода тайком от папы пользовался его станком – аккуратно шкрябал подбородок и щёки.

– Итак, подводим итоги, – перед сном на общем собрании членов экспедиции объявил папа. – Завтра выезжаем из Кырена на двух «буханках». Едем старой дорогой до Шаснура, а там пересаживаемся на лошадей. Так мы сократим добрую половину пути. Стартовать от мест, где стартовал сам Дёмин, смысла нет никакого. В его годы дороги на Орлик ещё не было.

– Её вообще открыли только в девяностые, если уж говорить точно, – вставил Тюрин. – Ещё тридцать лет назад от Монд до Орлика шли на лошадях почти неделю.

– Спасибо за справку, – папа закатил глаза. – Далее.

Артём, стоявший у окна, нарочно вертел в руках нефритовую статуэтку. Надеялся ещё раз увидеть преображение профессора, но тот на статуэтку не обращал внимания.

– Вьючная часть экспедиции в поисках Корчагина…

– Это её официальное название? – поинтересовался профессор.

– Мне не нравится, – заметила мама.

– Лучше уж «По следам Корчагина», – предложил Тюрин.

– Тоже не нравится. Можно просто «Экспедиция Корчагина».

– Да подождите вы! – папа хлопнул себя ладонью по ноге. – Что вы тут со своими названиями? Давайте по делу.

Фёдор Кузьмич, сидевший на табуретке возле поставца – того самого, за которым скрывался потайной проход, – невесело поглядывал на Джамбула и его дочь. Егерские сыновья, Юра и Слава, стояли по обе стороны от своего отца и внимательно слушали. Слава, чуть полноватый, с мягкой чёлкой светлых волос, прислонился к стене. Юра стоял навытяжку, скрестив руки на груди и широко расставив ноги.

– Далее. В экспедицию идёт десять человек.

– Кто десятый? – мама пересчитала присутствующих.

– Погонщик, которого мы наймём в Шаснуре. Лошадей будет шестнадцать. Из них шесть – вьючные. Карты все видели, с маршрутом все знакомы. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было.

– Общее собрание объявляю закрытым. Выезжаем в пять утра!

Ночь прошла спокойно, и на следующий день экспедиция без проволочек стартовала из села Кырен. Ей предстоял долгий переезд в самый центр Окинского района. Путь к «древнему темени Азии» лежал неподалёку от высочайшей вершины Восточного Саяна – Мунку-Сардык.

– В тувинском Саяне есть горы и повыше. – Тюрин говорил громко, чтобы шум дороги не заглушал его голос.

Артём рассчитывал поспать в машине, чтобы в первую же ночь следить за Джамбулом и тихоней Солонго, но родители усадили его рядом с профессором, а тот всю дорогу рассказывал о местах, через которые они проезжали. Говорил он в своей странной манере – ни на кого не глядя, будто ведя давно начатую беседу с самим собой. Если его прерывали вопросом, Тюрин терялся, словно не ожидал, что кто-то слышит его рассказ, поправлял очки и отвечал долго, обстоятельно – слишком долго и слишком обстоятельно. Рассказ профессора иногда заканчивался так же неожиданно, как и начинался, –