Человек-паук - Питер Дэвид Страница 8

никогда бы не смогло эволюционировать. Неандерталец Флэш и его соратники – пещерные люди, превратили бы жизнь любого нового вида в бесконечную пытку, состоящую из подножек, толчков, ударов и словесных колкостей. «Ты добавил "гомо" к "гомо сапиенс"», несомненно, кричали бы они, кряхтя и завывая. Лучшие и ярчайшие из будущих воплощений человека забрались бы обратно на деревья, чтобы никогда больше не спускаться.

О, и они получали бы самых лучших женщин. Они просто подавляли бы их своим животным обаянием, закидывали бы себе на плечи и гордо удалялись бы.

Показательный пример: Мэри Джейн сидела рядом с Флэшем.

Она явно не видела, что Флэш был ответственен за то, что Питер упал на пол, но она смотрела на него с явным подозрением. Флэш, подняв руки в жесте абсолютной невинности, спрашивал: «Что?». А почему бы и нет? Даже его недалёкого ума хватило, чтобы убедить себя, что Питер его не сдаст, и он оказался прав. Единственное, что могло быть хуже, чем то, как прошло это утро, – это если бы Питер обвиняюще указал на него и сказал: «Он поставил мне подножку!». Насколько неубедительно, как плаксиво это прозвучало бы?

Нет, Питеру пришлось смириться, что он и сделал.

Не говоря ни слова, он, пошатываясь, поднялся на ноги и бросил на Флэша самый свирепый взгляд, на какой был способен. Это напугало Томпсона настолько, насколько можно было ожидать; он презрительно скривил губы и повернулся к Мэри Джейн, намереваясь обнять её за плечи.

Сзади справа было свободное место. Это было одно из тех двух мест, на которые никто никогда не хотел садиться: прямо над задними колёсами. Оно попадало на все кочки и выбоины, его постоянно трясло и, короче говоря, было самым неудобным местом в автобусе. Питер, погрузившись в жалость к себе, направился туда. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Оставшись один в толпе, Питер сделал то, что часто делал в подобных обстоятельствах. Он вытащил небольшой дневник из-под двух больших книг и аккуратно положил его себе на колени, со знанием дела придерживая его. Дневник выглядел точно так же, как тот, который дядя Бен купил ему более десяти лет назад, но в правом верхнем углу обложки была аккуратно выведен номер 29. Это был двадцать девятый дневник, который он вёл с юности. К счастью, дядя Бен купил блокнот распространённой и популярной марки. Это давало ему некую связь между тем молодым человеком, которым он был, и, если повезёт, тем стариком, которым он станет. Это заставляло его чувствовать себя почти путешественником во времени.

Писать в подпрыгивающем автобусе было нелегко, и эта запись не будет одной из самых аккуратных. С другой стороны, по сравнению с каракулями, которые он делал, когда ему было шесть лет и всё ещё пытался освоить скоропись, это было бы шедевром.

Он поставил дату на странице и написал:

Мама и папа!

Это случилось снова. Флэш выставил меня идиотом перед Эм Джей, а она даже не поняла, что это был он. Я этого не понимаю. У меня в сто раз больше мозгов, чем у него, но он каждый раз берёт надо мной верх. Дядя Бен говорит, что невежественных людей можно победить, перехитрив их в мыслях, а высокомерных –обратившись к их высокомерию и использовав его против них, но с невежественными и высокомерными людьми труднее всего иметь дело.

А хуже всего то, что он сидит там с Эм Джей. Это меня убивает. Я не думаю, что она ему даже нравится по-настоящему... совсем не нравится. Он обращается с ней так, словно она трофей или что-то в этом роде. Мол, раз он лучший спортсмен и всё такое, он заслуживает того, чтобы у него была самая красивая девушка во всей школе. Как будто это божественное право или привилегия, или что-то в этом роде. Когда доходит до дела, Флэш Томпсон никого не любит так сильно, как самого себя. Она здесь для того, чтобы он хорошо выглядел.

Она должна это знать. Так какого чёрта она его терпит? Почему он ей вообще нравится? Она заслуживает гораздо лучшего, чем он.

Мама, папа... вы знаете, что я не прошу у вас одолжений, почти никогда. Но в следующий раз, когда вы будете сидеть и болтать с Богом... не могли бы вы упомянуть ему о Флэше и попросить о божественном вмешательстве? Ничего особенного. Ничего экстраординарного. Возможно, наковальня. Сорок пять килограмм. Если подумать, то лучше двести килограмм. С его крепким черепом он, вероятно, не почувствует меньше.

Это всё, что нужно. Короче говоря, я был бы очень признателен за любые ниточки, за которые вы могли бы потянуть, чтобы обеспечить хоть немного равновесия, хоть немного справедливости.

Гарри Озборн неловко поёрзал на заднем сиденье Бентли с водителем, украдкой поглядывая на своего отца Нормана,и страстно желая, чтобы тот находился в этот конкретный момент времени где-нибудь в другом месте.

Норман Озборн, со своей стороны, последние двадцать кварталов даже не взглянул на Гарри. Вместо этого он был полностью поглощён планированием встреч на следующий день с помощью своего портативного компьютера. Попытки Гарри завязать непринуждённую беседу наталкивались на редкие хмыканья или кивки, и не более того.

Озборн-старший излучал странную смесь силы и едва сдерживаемого гнева. Гарри так и не смог понять, на кого именно злится его отец. Казалось, на весь мир. Он был разочарован во всём, чего хотел достичь... и мог сосредоточиться только на неудачах, а не на успехах. И Гарри часто был объектом его неуместного разочарования. По крайней мере, Гарри предпочитал так думать.

Он никогда не забудет тот случай, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Его отец устроил грандиозный праздник, список приглашённых гостей состоял в основном из друзей Нормана, а также нескольких друзей Гарри, которые были приглашены для выступлений. Это была скорее деловая встреча и приветствие, но за вечер Норман успел изрядно напиться. Для него это было необычно. Обычно он гордился своим полным самообладанием.

Однако в конце вечера Гарри оказался один в коридоре, а его отец висел, обняв сына одной рукой, и говорил голосом, полным алкоголя и презрения.

– Вот смотрю на тебя, Гарри, – сказал он, – и вижу себя в твоём возрасте... только без потенциала к величию.

Вскоре после этого Гарри лёг спать и два дня не выходил из дома, сославшись на головную боль. Его отец, огорчённый тем, что он наговорил в пьяном виде, в конце концов уговорил его выйти из комнаты,