Карусели над городом - Юрий Геннадьевич Томин Страница 60

Янович. Он чувствовал уже, что почти оправдался за козлиные прыжки возле лагеря. Признайся сейчас Алексей Палыч, что Феликс его девятый сын от десятой жены, или выдумай еще какой-нибудь бред — и старик успокоился бы и даже сам предложил мировую. Но Алексей Палыч был раздражен, вилять перед парикмахером ему не хотелось.

Тем более что у парикмахера был отвратительно самоуверенный вид.

— Есть еще один способ закончить наш разговор, — сказал Август Янович. — Можно признаться.

— Вам?

— Именно мне.

Терять было нечего.

— Значит, так, — сказал Алексей Палыч, — вы, Август Янович, идите, пожалуйста, к черту.

Август Янович ни капельки не обиделся.

— Может быть, вы мне разрешите поговорить с мальчиком? Мальчик, как тебя зовут?

— Феликс.

— Прекрасное имя. А где ты живешь?

— В лагере.

— А где ты жил до лагеря?..

— В ла…

Алексей Палыч загородил Феликса спиной.

— Оставьте мальчика в покое и уходите!

— Нет, я не уйду! — возвысил голос парикмахер. — Вам не удастся обмануть Августа Яновича! Август Янович не так прост, дорогой Алексей Палыч. Он прекрасно знает, что вы украли этого мальчика!

Август Янович заговорил о себе в третьем лице — это с ним случалось, когда он волновался. А он разволновался неожиданно для себя: мысль о краже ребенка осенила его внезапно. Он уже не думал о том, что вся жизнь Алексея Палыча была посвящена занятию прямо противоположному.

— Но Август Янович этого так не оставит! — воскликнул парикмахер. — Он защитит этого мальчика! Он поднимет на его защиту весь город! Весь народ!..

Парикмахер не успел сказать все, что хотел. Он хотел сказать еще: «Всю страну!». Однако при словах «весь народ» Август Янович, воспламеняясь, поднял свой маленький кулачок и потряс им перед лицом Алексея Палыча.

Для Феликса этого оказалось достаточно. Поняв этот жест как нападение на учителя, он высунулся из-за его спины и толкнул парикмахера в грудь.

Август Янович сделал два шага назад и рухнул на землю. Алексей Палыч бросился его поднимать, но парикмахер оттолкнул протянутую руку.

— Ножом, Алексей Палыч… — бормотал он, сидя на краю канавы. — Бейте лучше сразу ножом. Где у вас нож? Почему я не вижу ножа, Алексей Палыч?

Алексей Палыч схватил Феликса за руку и быстро пошел прочь.

Уже стемнело.

В школьном дворе никого не было. Отомкнув подвал, Алексей Палыч завел туда Феликса.

— Побудешь тут до утра?

— Хорошо, — согласился Феликс. — А утром мы пойдем в лагерь?

— Еще не знаю, — сказал Алексей Палыч. — Ничего я сейчас не знаю. Зачем тебе нужно было толкать этого старика?

— Я за тебя заступился.

— Лучше бы ты не заступался. И в лагерь возвращаться неловко, и здесь тебя теперь не оставишь: старик шум поднимет. Да теперь он тебя и в лагере не оставит в покое. И жене моей про тебя расскажет. Просто не знаю, Феликс, что мне с тобой делать.

— Палыч, — сказал Феликс, — я и раньше догадывался… немножко… Боре я не говорил. Но сегодня я уже точно понял — я не такой, как все ребята. Почему ты не мог сказать этому старику, кто я?

— Не хотел. Да и нельзя было.

— А мне тоже нельзя сказать?

— Тебе? — Алексей Палыч задумался. — Тебе, наверное, можно, ты уже взрослый. Только я боюсь, что если тебе рассказать, то… тебе легче не станет. Может даже быть тяжелее.

— Я хочу знать правду, — сказал Феликс. — Я вижу — тебе тоже плохо. Я уже знаю: если нельзя сказать правду, всегда плохо. Но я не понимаю, как может стать плохо от правды.

— Бывает правда, которую лучше не знать, — сказал Алексей Палыч. — Ладно, завтра я попробую тебе объяснить. Хоть я и сам не знаю, что будет завтра.

— Завтра… — усмехнулся Феликс. — Мне все время говорят: «завтра», «потом», «после». Иди, Палыч, отдыхай. Свет я зажигать не буду: я знаю, что ты меня прячешь.

Алексей Палыч вернулся домой поздно. Его не спросили, где он был, Анна Максимовна промолчала: с некоторых пор она вообще старалась поменьше спрашивать.

Алексей Палыч поставил будильник на семь, но будильник ему не потребовался: всю ночь он ворочался, думал, но, как можно догадаться, ничего не придумал.

Наступило утро тяжелого дня — понедельника.

День последний —

День 1-й

 Конец и начало

— Нет, ты мне скажи: зачем ты туда полез?

— Сначала скажи: зачем ты ее каждый день красишь?

— Это совершенно не твое дело.

— Если твое не мое, то и мое не твое.

— Пока что отец — я. Мое дело — спрашивать, твое — отвечать. Если ты мне все расскажешь по-честному, то я, может быть, тебя прощу.

— Меня не за что прощать. Это тебя надо прощать. Тебя уже много раз прощали.

— Борька, как ты разговариваешь с отцом?!

Но Борис сейчас не боялся ни бога, ни черта. Не боялся он и отца. Он-то знал, что правда на его стороне.

— Я с тобой нормально разговариваю. Если по-честному, то виноват ты.

— Ты слышишь его? — обратился Арсений Петрович к жене. — Нет, я всегда говорил, что наша молодежь «дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами, они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям. Попросту говоря, они очень плохие»[28].

— Да, — согласилась мама Бориса. — «Эта молодежь растленна до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодежь былых времен. Молодое поколение сегодняшнего дня не сумеет сохранить нашу культуру»[29].

Представитель «растленной» молодежи отнесся к этой критике довольно спокойно. Подобное ему уже приходилось слышать.

— Хорошо, Боря, — сказал Арсений Петрович, — давай поговорим разумно. Мне мерзко на тебя смотреть, но я первый протягиваю тебе руку. Объясни, как это с тобой получилось? Наверное, нечаянно? Мы тебе поверим.

— Сначала объясни, как у тебя получилось. Тоже нечаянно?

— Борька, — сказал Арсений Петрович, — я тебе переломаю ноги, выверну руки, наставлю синяков, набью шишек.

— А еще меня выгонят из