Озорные хлопоты - Штефан Лука Страница 29

Клубок тихо крутится в мисочке на полу, и нить разматывается так ровно, что даже кот Ага́ке соскакивает со своего теплого шестка и, подкравшись поближе, обнюхивает клубок. «Что это, мышь или другой какой зверек?» — Агаке, по-видимому, недоумевает; он вытягивает лапку, чтобы выяснить это, и тут же отдергивает ее. «Гм! Я, конечно, старый кот, у меня немалый опыт, но этот вопрос надо серьезно изучить», — словно говорит Агаке и, отойдя подальше, сворачивается калачиком у ножки кровати. Тодирел видит, как желтые глаза кота, похожие на два полумесяца, лукаво поблескивают. Уши Агаке, разодранные в бесчисленных баталиях с другими котами, от удивления стали торчком: «Мышь это или другой зверек?» Клубок плавно вертится в миске, а Агаке поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, как будто не верит собственным глазам.

Вдруг кот поднимается на задние лапки, подкручивает длинные усы, отплевывается по-кошачьи и говорит густым человечьим голосом:

«Это клубок шерсти! Самый обыкновенный клубок!»

Он залезает под кровать, но через секунду появляется вновь в сапогах и шляпе с павлиньим пером. Тодирел ничуть не удивляется и спрашивает:

«Ты готов?»

«Готов, повелитель! Какой высоты должны быть сугробы? До колен или до пояса?»

«До пояса!» — приказывает Тодирел.

Но тут во дворе раздаются знакомые шаги. Вот они уже слышны у самой двери, Тодирел вздрагивает и удивленно протирает глаза.

Агаке спит, свернувшись калачиком у его ног. Он совсем не похож на приснившегося ему великолепного кота в сапогах. Тодирел легонько подталкивает его ногой. Агаке лениво зевает и чуть приоткрывает желтые, похожие на два полумесяца глаза.

— Ты уснул, уткнувшись носом в книжку сказок! — смеется мама. — Вставай, вставай! Папа пришел, сейчас сядем за стол.

— Ну и стужа! — говорит отец, входя в комнату.

Он весь запорошен снегом, как настоящий дед-мороз — снег лежит у него на бровях, на плечах, на воротнике куртки.

— Снег идет! — весело вопит Тодирел и, отшвырнув в сторону полосатое одеяло, которым укутала его мама, бросается к папе, чтобы стянуть с него сапоги.

Снег идет! Снег сыплет всю ночь. Не переставая, крутятся крупные хлопья, шелестят в полете, как голубиные крылья. Пушистая снежная пелена простирается повсюду. Ослепительный белый свет плывет над землей. Если посмотреть на ветки деревьев, можно подумать, что расцвели яблони. Мороз совсем не злой, даже нос не щиплет, но с крыш уже свисают длинные острые, как иглы, сосульки. На главной улице уже хорошо накатан путь, так как все сани коллективного хозяйства потянулись в лес, чтобы вывезти оттуда бревна на железнодорожную станцию Фрасине́т.

На улице шум, визг, гам. Высыпала детвора с саночками. Ребята швыряют друг в друга снежками. Разгорелась такая жаркая битва, что со дворов вылетели собаки. От радости они носятся как сумасшедшие, задрав пушистые хвосты, ныряют в высокие сугробы, проваливаясь по шею в снег.

Но где же Тодирел? Он так ждал снега! Неужели уехал с отцом в лес? Конечно, он бы с радостью поехал, ему так хотелось увидеть поезда на станции Фрасинет, но как быть со школой? У каждого свои заботы и обязанности.

Значит, он не в лесу… В таком случае, может быть, дома? Наверно, еще не приготовил уроки? Или мама усадила его сматывать шерсть, а может, даже поручила присмотреть за малышкой?

Ничего подобного! Уроки он давно сделал, и дома никого нет. Один Агаке, как взъерошенный еж, торчит на большом столбе возле ворот и презрительно фыркает на соседского пса, который уже больше часа беспричинно лает на него.

Мама ушла с малюткой. Она натянула на нее пинетки, нарядила в новую кофточку из белой шерсти и в обе шапочки, надела их одну на другую, словно увозила дочку на Северный полюс, а не в поликлинику, где ее должны взвесить, чтобы узнать, сколько девочка прибавила в весе.

Но где же все-таки Тодирел? А это нетрудно узнать! Спросите детей, играющих в снежки, и каждый ответит вам: «Он пошел за коньками в кузню, к дядюшке Михаилу!»

До кузни коллективного хозяйства далеко. Она у самой околицы. Когда-то там была усадьба со службами, принадлежавшая помещику, по фамилии Бурья́н. Вполне подходящая фамилия! Помещик этот был даже хуже бурьяна, который, если его не выполоть, засоряет щедрую, плодородную землю. Этот кровосос закабалил целых три села. Он владел не только землей теперешнего коллективного хозяйства, но и землями нынешней государственной фермы и МТС из Хода́и. Ему же принадлежали лес и мельница, и пруд, в котором сейчас разводят карпов. Он был страшно богат.

Там, где сейчас оборудована кузница коллективного хозяйства, у помещика была псарня. Дядя Михаил молодым парнем служил на этой псарне.

Как начнет он рассказывать о тех временах, тебя то смех разбирает, то плакать хочется. Так жалко становится его четырех сестренок! У них даже платьиц не было, зимой и летом они ходили в залатанных посконных рубашонках. Жили они впроголодь: за весь день только немного козьего молока. А вот когда он рассказывает, что для борзых собак баре специально откармливали трех породистых буйволиц да еженедельно забивали то теленка, то жирного барана, тогда уж просто смех разбирает. Не хватало только надеть борзым на шею салфеточки, когда их кормили вкусными яствами! Но это еще не все! Тем борзым, которые были послабее, шили на зиму красные или зеленые попонки из фланели, чтобы уберечь их от простуды. А весной господин Бурьян вывозил их в Швейцарию на ярмарку борзых.

Это длилось до тех пор, пока крестьяне не прогнали Бурьяна, а дядя Михаил не уничтожил всю псарню. «Вот какое дело, псы! — будто бы заявил он им. — Хватит баклуши бить! Хотите заниматься честным трудом, пожалуйста! Не хотите? Как знаете!» Так он сказал и роздал их мужикам в окрестные села. Взяли те, кому нужен был сторожевой пес. А Михаил стал учиться ремеслу у старого кузнеца, деда Сау́ли из Ходаи. Как трудился дядюшка Михаил, чтобы вырастить своих сестренок! Ведь все они сироты. Да, вот как раньше жили! И поэтому, когда дядя Михаил рассказывает о своей прежней жизни, и смех разбирает и плакать хочется.

Мама Тодирела тоже называет Михаила дядей, потому что она самая младшая из его сестер. А какой дядя Михаил сильный да веселый! Тодирел души в нем не чает. Он бы его любил ничуть не меньше, если бы тот даже не был маминым братом. Посмотришь, как послушно его рукам железо, как оно покорно выгибается, когда он стучит молотом по наковальне, и думаешь: «Ну, просто чудо!» До