Наша родная - Лев Леонидович Сорокин Страница 75

И мы вспоминаем ту шавочку на призывном пункте, которая привела меня в собаководческое подразделение. Право, странно, как иногда непредвиденная мелочь может повлиять на всю нашу жизнь!

— Ведь если бы не она, я не встретил бы тебя… — говорит мне при этом Александр Павлович.

В. Щербаков

ОДУВАНЧИК

Это было в дни войны когда-то. Где не побываешь на войне. Я освободителем-солдатом Был тогда в норвежской стороне. Горы там такие же, не круче, Синева такая ж у небес. Только я хотел бы видеть лес дремучий. Наш уральский, наш сосновый лес. Постоять с высокой гордой елью, Шапку снять с поклоном у сосны, Подышать в лесу грибною прелью, Всеми ароматами весны. И однажды счастьем мимолетным На чужбине встретил в первый раз В молодой траве едва приметный Одуванчик — золотистый глаз. На него, забыв все остальное, Как завороженный, я глядел, Он напомнил близкое, родное, Сердце мне внезапно отогрел. Я бы сотню верст прошел охотно, Чтоб его найти в туманной мгле. Одуванчик желтенький болотный, — Маленькое солнце на земле.

В. Щербаков

ЗЕМЛЯНИКА

Мальчишка родился в поселке лесном — В избушке семьи лесоруба. Он в люльке качался в тени под сосной, И зной обжигал его губы. Он с детства познал укус комаров, Тянулся ручонкою смело Туда, где куст земляники рос С ягодой ярко-спелой. Подрос. Незаметно проходят года. И шел он по жизни смело. Но где бы он не был, — помнил всегда О ягоде ярко-спелой. И даже когда его в сердце кольнул Кусочек свинца раскаленный, Он, падая мертвым, губами прильнул К ее лепесткам зеленым… Слава о нем никогда не умрет. В природе есть вечно живое — В поселке у нас земляника растет У бюста дважды Героя.

Ю. Яковлев

ФЛАГ СВОБОДЫ

(ЧЕРНОМОРСКАЯ ЛЕГЕНДА)

Со стариком я встретился в бухте, где он рыбачил, и сразу угадал в нем моряка. Он был коренаст и кряжист, из-под ветхого пиджака виднелась тельняшка. Синие полосы на ней выцвели, а белые потемнели. Походка у него была сильная, напористая, казалось, он все время идет против ветра.

Мы познакомились. Звали его Гордей Васильевич Сокол. Он, действительно, был моряком, плавал когда-то на «Потемкине», потом на «торговцах» — на торговых судах, но по старости давно «пристал к берегу».

Сыновья Гордея тоже пошли по «морской линии»: младший служил на Балтике, прошлым летом приезжал в отпуск, а старший принял смерть на море в первый год Отечественной войны.

Гордей давно овдовел и жил один в своем домике у самой пристани. Но в ту осень, когда все кругом горело, когда, казалось, горела даже земля, — осенью сорок первого года, — дом сгорел, только чудом уцелела маленькая тесная боковушка. В этой боковушке он и жил сейчас. Работал Гордей в порту и в свободное время рыбачил, не ради заработка, а так, для удовольствия.

Гордей показал мне на большой гладкий камень, а сам уселся прямо на песке, возле корзинки, полной черных головастых бычков, пахнущих морской глубиной. Он снял картуз с облупившимся лакированным козырьком, пригладил седые жесткие волосы, потом достал из кармана кожаный кисет и аккуратно сложенный газетный лист, потертый на сгибах.

Закурив и откашлявшись, Гордей спросил, откуда я, что занесло меня сюда. Я объяснил, зачем приехал в эти края, но, взглянув на старика, понял, что он не слушает меня. Обняв свои костлявые колени, Гордей смотрел в море, щуря светлые, чуть насмешливые глаза под мохнатыми седыми бровями.

Море лежало в огромной каменной чаше с острыми выщербленными краями. С трех сторон над ним возвышались темные горы, а с четвертой стороны не было гор, будто разбилась чаша, и море выплеснулось, ушло и далеко-далеко слилось с небом.

Солнце спускалось за горы. Вдали, где море стало темно-синим, на воде появилась алая трепещущая полоса.

— Как светит! — тихо сказал Гордей.

— Что светит? — спросил я.

— Разве ты не видишь?

Я снова посмотрел на море, но не увидел там ничего, кроме огненной полосы заката.

— Светит, светит… — задумчиво покачал головою старик.

Он взглянул на меня, и в его прищуренных глазах мелькнула умная и немного лукавая улыбка человека, который знает то, чего не знают многие.

— Флаг это потемкинский… — прошептал Гордей, наклоняясь ко мне и показывая рукой на море. — Чудно́е дело: его уж там нету, а море все еще светится…

Старик неторопливо затянулся несколько раз подряд и заговорил. Он говорил о первой русской революции, о Черноморье, о мятежном броненосце «Потемкин», который никогда не забудут советские люди…

— По всей как есть русской земле шла революция, — рассказывал Гордей. — Рабочий народ взял оружие и выступил