Когда кончается детство - Александр Владимирович Чхаидзе Страница 26

Восьмой «а» недовольно и многоголосо заворчал, но Майя вскинула руку, призывая к тишине.

— Гурам не стал говорить, кого он имел в виду под «героями»-драчунами. А я скажу. В первую очередь это такие, как Тамаз Миндадзе…

В зале опять загалдели, и все обернулись к Тамазу. Тот счел ниже своего достоинства ввязываться в спор с Майей.

— Человек проявляет героические черты в минуту тяжелых испытаний, — сказал он, — когда нужно преодолеть сложнейшие препятствия. Для этого совсем не обязательно, чтобы он с детства был образцовым пай-мальчиком. Вспомните Павку Корчагина: и курил, и дрался, и ругался на чем свет стоит. Или Сергей Тюленин из «Молодой гвардии». До войны для учителей он был недисциплинированным, трудным учеником, а в минуту испытаний оказался героем. А Гурам разделил так: если ты отличник, значит, ты и будешь героем; а если получаешь двойки и нарушаешь дисциплину — тогда извини-подвинься… Давайте не будем хвастаться хорошими отметками. Ни перед родителями, ни перед учителями. Отличная учеба — обычное дело. В нашем возрасте пора думать о делах поважней…

Тамаз сел.

— Правильно! — крикнул кто-то. — Двадцатичетырехлетний Киквидзе командовал дивизией!

— А четырнадцатилетний Гайдар — полком!

Секретарь комитета комсомола Нодар Метревели спросил Тамаза:

— Выходит, учиться на отлично необязательно?

— Теперь в героях — двоечники! — пошутил кто-то.

— Потому-то и Тамаз Миндадзе стал хуже учиться!

— Герой нашего времени!..

— Тамаз Миндадзе — Дон-Кихот, и больше ничего! — раздался в шуме звонкий голос Майи.

Залико счел ужасно оскорбительным обвинение в донкихотстве и крикнул Майе:

— Эй, ты, придержи язык!

— А ты Санчо Панса!

— А ты… ты!.. — Залико задохнулся от возмущения.

— Успокойтесь! Перестаньте! — тщетно призывала к порядку Тина Геловани. — Тише!..

Платон Боцвадзе давно убрал свою газету в карман пиджака.

Елена Голиадзе стояла лицом к залу и растерянно озиралась.

Давид Гавашели, пряча улыбку, покачивал головой.

Зал гудел.

* * *

Восьмой «б» толпился перед стенгазетой и хохотал.

Кто-то читал вслух:

Ни к чему нам с тобою учиться,

В руки сабли и копья возьмем.

Верный Санчо, ты не кручинься,

К славе вместе с тобой мы пойдем!

Четверостишие было написано под карикатурой. А рисунок изображал Тамаза и Залико, наряженных, как Рыцарь Печального Образа и его верный оруженосец. Тамаз восседал на тощей лошаденке, Залико — на лопоухом ишаке; оба держали в руках ручки, длинные, как копья, и отчаянно бились с ветряными мельницами, на крыльях которых были нарисованы учебники, тетради и прочее. Ни для кого не составляло труда узнать в карикатуре Тамаза и Залико, особенно после позавчерашнего собрания. Но для пущей ясности на месте голов художник наклеил маленькие фотокарточки Миндадзе и Менабде. В газете была еще одна карикатура: перед зданием школы стоит «Волга» и из нее вылезает огромный, пузатый Гамлет с огромным, пузатым портфелем.

…Гамлет сидит за партой и не знает, злиться ему или смеяться вместе со всеми.

Но вот открылась дверь, и в класс вошли Тамаз и Залико. Тамаз окинул взглядом карикатуру, потом поискал глазами Бадури Бакрадзе.

— Если не ошибаюсь, ты редактор этой газеты?

— Я, — ответил Бадури.

— А кто художник?

— Тебя это не касается!

— Сними сейчас же! — сказал Тамаз тихо.

— Не сниму!

— Я сказал — сними!

— Нет!

— Тогда я сам… — Тамаз направился к газете.

— Ты что, спятил?! — крикнул Гурам.

Перед стенгазетой встала Майя.

— Отойди! — предупредил ее Тамаз.

— Не тронь газету!

— А тебе что за дело?

— Я это нарисовала!

— Ты?!

— Да, я! — повторила Майя и с вызовом посмотрела на Тамаза, словно говорила: теперь ты все знаешь, посмотрим, что будет дальше.

— Твое счастье, что ты девчонка! — сразу сникнув, проговорил Тамаз.

Но Залико не согласился с ним:

— Ну и что, что девчонка? Надо разок ее проучить, а то много на себя берет.

— А ты попробуй!

— Полундра, учительница идет! — крикнул выставленный у дверей дежурный.

* * *

Разорванная пополам стенгазета лежала на учительском столе. Вокруг волновались ученики.

— Газету сорвали!

— Кто посмел?

— Совсем совесть потеряли!

Хоть Гамлет и вне подозрений, он волнуется, заглядывает каждому в лицо:

— Честное слово, это не я!

— Да уж конечно…

— Спокойно, Гамлет, следствие разберется!

— Оставь его…

— Вряд ли кто-нибудь из другого класса пришел срывать нашу газету, — говорит Гурам.

— Да и диверсанта на такое дело не пошлют — овчинка выделки не стоит! — шутит кто-то.

— Ночью гроза гремела, так, может, ее молнией прошило!

— Ладно, хватит шутить! — рассердился Датуна Ратиани, и его румяные щеки еще больше покраснели.

Из уважения к самому сильному человеку в классе все смолкли и выжидающе воззрились на него, но Датуна больше ничего не сказал, подошел к своей парте и с трудом втиснулся в нее.

— Это мог сделать только кто-то из наших…

— Верно!

— Но кто?

У каждого на языке вертелся один ответ, но все помалкивали.

Наконец Гурам не выдержал:

— Да хватит нам играть в прятки! Газету сорвали Тамаз и Залико.

— Верно! — согласились все.

— Конечно, они!

— Больше некому!

— По мне, пусть она хоть сто лет висит!

В дверях показались Тамаз и Залико.

Их удивила тишина, вдруг наступившая в классе с их появлением, и неприязненные взгляды товарищей.

— В чем дело? — спросил Залико.

— Как будто он не знает! — проговорил Бадури.

— Хватит ломаться! — крикнул Гурам.

Тамаз увидел на столе разорванную газету и все понял. Взглянул на Залико, но тот, казалось, был удивлен не меньше его.

— Почему ты сорвал газету? — Гурам встал у Тамаза на пути.

— Я не срывал газеты!

— Тогда Залико…

— Кто? Я?! — взорвался Залико. — Но, но, но! Болтун! Нужна мне ваша газета! Вы хоть книги про меня рисуйте — мне плевать.

— Мы с Залико всегда вместе приходим в школу и сегодня у вас на глазах вошли в класс.

— Странно! — проговорил Бадури.

Тамаз и Залико положили портфели в парты и вышли.

— Мне тоже кажется, что это не они, — проговорила молчавшая до тех пор Майя.

— Кто же тогда?

— Стоп! — вдруг вскинул руку Бадури. — Кончай шум! Я узнаю, кто это сделал, дайте только срок.

— Как ты узнаешь?

— Шерлок Холмс опять за свое! Лучше склей газету и повесь на место.

— А вот увидим! — убежденно повторил Бадури и перенес газету на свою парту.

Он никому не открыл своего секрета. Целый день исследовал стенгазету, в одном углу которой темнел отпечаток большого пальца. Редактор газеты мог поручиться всем на свете, что, когда газета висела на стене, этого отпечатка не было. Остальное было, так сказать,