Наша родная - Лев Леонидович Сорокин Страница 24

Комиссар неторопливо извлек из конверта письмо, и жестом, полным торжественности, протянул его раненому. Баталов теперь уже испуганно и недоверчиво взглянул на комиссара, на товарищей и левой рукой схватил письмо.

Голубовато-серые глаза машиниста быстро побежали по строчкам, белесые брови полезли вверх; бумага слегка трепетала в его руке. Баталов сел и, снова прочитав письмо, повернул к товарищам растерянное, беспомощное лицо.

— Как же это? — прошептал он, часто моргая.

— А вот так, Василий Тимофеич, вам виднее, — весело сказал комиссар и осторожно, чтобы не задеть больную руку, обнял Баталова. — От всей души поздравляю…

Влажными глазами Баталов долго смотрел перед собой. Можно было подумать, что он забыл обо всех, кто находился рядом с ним. Потом он устало лег и опустил свою руку на руку комиссара.

— Понимаете, ведь это мне вроде аванса, — проговорил он доверительно, задумчиво. — А как я верну его? — И он пошевелил тяжелой рукой в толстой гипсовой коре.

— Ну вот еще! — искренне засмеялся комиссар, сжимая его прохладные пальцы. — Тут ясно сказано: заслуженная награда…

— Мало повоевал, — сказал Баталов после молчания. — У меня с ними давний счет…

— С фашистами?

— С беляками, колчаковцами. Нешто есть разница, какой цвет у врага — белый, зеленый или коричневый? Все равно уничтожать надо. — Он помолчал недолго, и в тишине все слышали его взволнованное дыхание. — Вот друзья пишут: поскорее, мол, поправляйся и становись к реверсу паровоза. Да я только об том и думаю. И боюсь: вдруг калекой останусь? Паровозная служба здоровых любит… А доктор сейчас сказал: нога неправильно срастается. Завтра будут распиливать кость и наново складывать.

Комиссар нахмурился, не в силах скрыть огорчения и тревоги.

А Никитин стукнул костылями в пол и воскликнул гулким баском:

— Прошу полюбоваться, Василий Тимофеич, — он протянул вперед забинтованную ногу. — Не один, а целых два раза ломали кость и комбинировали. И ничего. Надеюсь с ее помощью до самого Берлина дойти…

Баталов рассеянно и благодарно усмехнулся.

На другой день Никитин и капитан Потапов, оба на костылях, в синих коротких фланелевых халатах поверх нижнего белья полтора часа простояли возле операционной.

— Кто-кто, а я имею понятие, что это такое. Испробовал, — с печальным сочувствием тихо говорил Никитин, глядя на белую, плотно закрытую дверь. — Как вспомню, меня в жар кидает.

Потапов, прислонившись к двери, прислушался.

— Ни звука, — сказал он, пожав плечами. — Как будто ни души…

— А я, — признался Никитин, — сначала губы себе до крови искусал, потом орал, как резаный, без стеснения…

В это время дверь из операционной быстро отворилась, и в коридор почти выбежала медицинская сестра. Они тотчас узнали ее: это была Надя, невысокая, полная девушка лет семнадцати. Глаза ее влажно мерцали. Маленькие руки с побелевшими от тщательного мытья кончиками пальцев и розовыми пухлыми ладошками она держала перед собой. Вероятно, вот так же она стояла у операционного стола. Но там эти поднятые руки выражали готовность в любой момент выполнить приказание врача. А здесь было похоже, что сестра подняла их, не то собираясь обороняться, не то сдаваясь безоговорочно. Она хотела было убежать, но Потапов загородил ей дорогу.

— Случилось что-то? Надя?

Она всхлипнула.

— Беда? — весь дрожа, подступил Никитин и крепко взял ее за руку. — Говори же…

— Все хорошо, — совсем по-детски всхлипывала она. — Операция идет хорошо. Он зубы сцепил и молчит. Только лицо белое и мокрое. А я не могу: так мучается человек. Я крепилась. И не выдержала. А Иван Родионович: «Выйдите вон!» Ничего из меня не получится… — Она безнадежно заплакала навзрыд и, согнувшись, пошла вдоль коридора…

Целую неделю состояние Баталова было тяжелое. Поднялась температура. Он ничего не ел, лишь часто просил пить, все лежавшие в палате приуныли. Ни анекдота, ни смешка. Разговаривали шепотом, хотя знали: если говорить даже во весь голос, это не побеспокоит Баталова. Никитин заявил, что теперь он будет не только староста, но и связной между Баталовым и медициной…

На восьмой день, в воскресенье Василий Тимофеевич впервые после операции съел завтрак, попил крепкого чаю из поильничка и захотел посидеть. Староста и сестра помогли ему приподняться.

— Василий Тимофеич, — спросил с соседней койки сапер, поглаживая широкий мужественный подбородок. — А покурить не имеешь охоты?

Баталов облизнул сухие губы, улыбнулся:

— Пожалуй, закурил бы…

Никитин молниеносно свернул цигарку, оставил ровную кромочку и поднес цигарку к губам машиниста. Услужливо чиркнул спичкой. Баталов затянулся и блаженно зажмурился от наслаждения.

— Ну теперь, Василий Тимофеич, все, — убежденно сказал сапер. — Раз потянуло на курево, — дело на поправку пошло…

Перед вечером староста, отправившийся в красный уголок впервые за всю неделю погонять «козла», через минут пять вернулся в палату. Умышленно тихо, чтобы не услыхал Баталов, он сказал товарищам, что явились шефы — пионеры — и что он не знает, пускать их сюда или нет; не будет ли это утомительно для Василия Тимофеевича — ребятня ведь, могут расшуметься, приставать с расспросами.

— Зови, зови, — так же тихо, но решительно сказал сапер. — Это к лучшему: с детишками-то он скорей забудет про свои кости…

Шефы неслышно вошли в палату, поздоровались. Их было пятеро, — три девочки и два мальчика, судя по росту, ученики пятого или шестого класса.

— Чего же вы стоите, гости дорогие? — приветливо и неожиданно оживленно сказал Баталов, садясь. — Проходите, присаживайтесь. Стульев не хватит, на койки можно…

Ребята, скованные предупреждением Никитина, осмелели. Девочка с черными, как гуталин, косичками подошла к Василию Тимофеевичу.

— А у вас сегодня лучше вид, чем когда мы в тот раз приходили, — сказала она краснея.

— Правда? — серьезно спросил Баталов.

— Честное пионерское!

— Тогда я был совсем плох…

Опершись на широко расставленные костыли, Никитин изумленно смотрел на Баталова. Пожалуй, в первый раз за все время нахождения Василия Тимофеевича в госпитале, на лице его появилась такая светлая, такая счастливая улыбка.

Девочка с косичками метнула выразительный взгляд на маленького худого мальчика, у которого была аккуратная челка. Мальчик понял знак, одернул серый пиджачок и деловитой походкой пересек палату. Затем он положил на стол