Наша родная - Лев Леонидович Сорокин Страница 12

Отчего же горько кричали минометы?

Оттого они кричали горько, что война жестока, и мы сами, своими руками разрушали то, что строили по кирпичику наши люди. Что ж можно было сделать? И летели в воздух — вместе с врагом — дома и деревья, плетни и колодцы.

Когда все было кончено, мы поосмотрелись и увидели: кругом страшная пустошь, битый кирпич, побелевшее в огне железо, и весенний ветерок кружит над землей черные хлопья сажи.

Нам дали передышку, — немного опамятоваться, отдышаться, похоронить мертвых. Генерал постоял на околице, потер щетину, на подбородке, покачал головой. И мы, по его команде, ушли в лес, чтобы там разбить палатки и сложить шалаши. Это было разумно, — ни одного дома не осталось в деревне.

Мне задело излётком-пулей колено, и я вырезал в лесу палочку, чтобы с ее помощью попрыгивать понемножку.

По земле шла ранняя весна, почва подсыхала, неудержимо лезли из-под земли цветы, и именно в эту пору цветения и жизни особенно горько было смотреть на погибшую деревню, в которой еще так недавно жили люди.

По утрам я добирался, похрамывая, до опушки, садился на мшистый пенек и глядел из-под ладони на торчавшие, будто персты, трубы, черные от сажи.

Детство мое прошло в донской станице, и знаю, что такое для сельского жителя дом. Горожане легче меняют жилье, уже хотя бы потому, что не строили его своими руками.

Где теперь люди, которых война лишила угла, привычной земли и знакомого дела? Вернутся ли они когда-нибудь сюда, к этому пепелищу? Ведь тут протекала — хорошая ли, плохая ли — их жизнь.

Казалось, все кругом вымерло, и даже вороны — непременные птицы всякого боя, о чем мы знали с детства из книг, — даже эти спутники смерти не каркали сейчас над Чернушками.

Как дешево сто́ит жизнь на войне! Сколько слез, сколько горя, сколько нужды терпят мать и отец, чтобы поставить мальчишку на ноги, чтобы уберечь его от болезней и невзгод! И вот случайная пуля, мелкий осколок, — и уже перед тобой не человек, а холодный труп, и десятки людей всю жизнь будут горбиться от безутешного горя.

Деревня рядом — тоже мертва. Но для нее существует живая вода, и может случиться, что снова вернутся сюда люди, — совьют гнезда, посеют хлеб.

Жители деревень, за которые шел бой, часто уходили в леса. Они пережидали там часы или дни, и потом, серые, молчаливые, возвращались к домам или к тому, что осталось от них.

Но сюда почему-то никто не шел. Может, немцы перед боем угнали наших людей?

Через несколько дней рана у меня немножко затянулась, и я решил добраться до деревни. Для чего? И сам толком не знал. Просто вот так — влекло туда, на чужое пепелище, возле которого и я мог, наткнувшись на пулю в прошлой атаке, упасть навзничь и не встать.

Кое-как доковыляв до развалин, я присел на груду кирпича. Тишина крутом стояла такая, что больно было ушам. Мне доводилось ходить пешком по соленой пустыне, и вот там тоже было такое же мертвое беззвучье: ни голоса птицы, ни шороха зверя, ни слова человека. Это и понятно: и там, и здесь ничего не осталось для жизни — ни воды, ни зерна, ни травки.

Вернутся ли сюда люди?..

Вдруг я вздрогнул и сразу вынул пистолет из кобуры.

Приходилось ли вам замечать на себе пристальный тайный взгляд человека или зверя? Ощущение это всегда бывает внезапным и тревожит душу. Даже, если это взгляд человека, который, любя, наблюдает за тобой.

Не подавая вида, что встревожен, я кинул взгляд на ветки ближних деревьев, на развалины, но ничего не увидел. Может быть, где-нибудь за кустами лежит немец, ушедший от смерти, и ждет минуты, чтобы выстрелить в тебя?

Нет, померещилось, видно.

На другой день снова приковылял к деревне, походил по пепелищу. На войне — смерть всегда твоя соседка, и если ты каждый раз будешь хвататься за сердце, увидев прах или мертвеца, — тебя ненадолго хватит. Нам в бою приходилось всяко: и укрываться за холодным телом, и вытаскивать почерневшими от грязи ногтями осколки из своей или чужой груди, и хоронить маленьких детишек, изуродованных бомбой. И мы все говорили себе: «Пусть это — сверх меры. Не распускай нервы, береги их для боя, для ночей без сна и голодных дней без еды. Но все-таки успокоиться редко кому удавалось. Нельзя за год или за два, если это даже два ужасных года, сделать сердце каменным, черствым к чужой беде.

Шел я по пеплу и пыли Чернушек, по раненой, рваной земле и — тяжко мне было от горя и гнева, честное слово — впору было расплакаться от обиды и жалости. «И почему это не живут люди мирно? Почему?» И тут же корил себя за наивный и глупый вопрос. Враги мы с фашизмом до смерти, а живем на одной земле. Значит, и удивляться нечего.

«Нечего-то — нечего, а каково все это видеть и жить вот такой страшной нечеловеческой жизнью? Не дай, бог, никому ее видеть — войну!».

Вот так брел я, занятый своими мыслями, и остановился, как вкопанный. И ушам не поверил.

Откуда-то, из-за почерневшего столбика кирпичей, — здесь была раньше русская печь, — до меня ясно донесся милый и живой звук. Это не была ошибка слуха. Он лился совсем рядом со мной, этот звук.

Где-то за печкой, вероятно, возле обгорелых деревьев, ворковали голуби. На мужских низких нотах «разговаривали» двое, значит там не меньше четырех птиц.

Прихрамывая, опираясь на палку, я направился туда, и мне сразу стало радостно. Я даже немного размяк от этой радости, будто после двух лет тяжкой бродяжьей жизни попарился веничком на верхней полке баньки.

Сейчас я увижу голубей! Но это — не вся радость.

Голуби веками приучены к человеку. Не живут без него. А здесь, среди пепла и развалин войны, что бы они стали делать, не окажись тут людей? Выходит, в Чернушки возвращается человек, и снова — на веки веков — будет теплиться и цвести в этих лесах живая человеческая жизнь.

Я обежал груды кирпичей. Позади голых обугленных деревьев стоял, источая