Ушма - Алексей Наумов Страница 67

Глава 2

Когда я узнал, что Кремль буду сносить, я не смог удержаться и не посмотреть на него в последний раз. Старый символ дач, давно потерявший всю свою прелесть и значение, уже несколько лет представлял собой жалкое зрелище. Ветхий, обрюзгший, никому не нужный сарай изрядно покосился и его шиферная крыша протекала во многих местах, ускоряя процесс эрозии. В какой-то момент он так накренился, что к нему стало страшно подходить, и вот, наконец, его решили полностью разобрать, а доски приберечь для большого, прощального костра, который теперь зажигали в последние выходные лета, знаменуя закрытие дачного сезона.

К моему приходу, весь шифер с крыши уже был снят, а ворота распахнуты, так что Кремль был похож на выбеленную солнцем и обглоданную птицами тушу кита, от которой остались лишь обтянутые высохшей кожей рёбра и остатки гнилых внутренностей.

Я зашёл внутрь и с любопытством осмотрел пустые стены, кучи какой-то рухляди и ненадолго предался воспоминаниям, вспомнив, как мы мальчишками проникли в это запретное место и с содроганием сердца крались в пыльной духоте, боясь, что нас заметят и накажут.

Я уже собирался выходить, когда заметил груду бумаг в углу. Это были старые, частично выцветшие и истлевшие листовки, на которых проступали фотографии людей, пропавших в округе. Раньше, как правило осенью, их регулярно вывешивали на стене сторожки, и я любил приходить сюда, чтобы сладко ужаснуться тем трагедиям, что творились где то и никак меня не касались.

Я взял целый ворох объявлений и рассеянно пролистал их, рассматривая уцелевшие на них лица. Некоторые люди пропали сравнительно недавно, но в самом низу мне попались листовки, которым было почти 30 лет. Часть из них буквально распадались в моих руках, но один листок сохранился вполне неплохо. Лицо на фотографии показалось мне знакомым. Я вышел на свет, чтобы как следует его рассмотреть и замер поражённый ужасом.

С бледного, но хорошо различимого фото, на меня внимательно смотрела девочка лет девяти, с короткой чёлкой и тёмными волосами… У меня задрожали руки. Сомнений не было, я видел лицо той самой девочки, что стояла на тропинке, когда я хотел последовать в лес за Анютой.

Текст сильно пострадал от воды, но я всё же смог различить некоторые детали описания: Маша… 9 лет… августа 1981… была одета в светло-зелёное платье… бежевые босоножки…

Жаркий день обдал меня ледяным холодом. Я сложил листок, пошарил в карманах в поисках забытой дома трубки и рассеянно побрел домой. Тени прошлого шли рядом, шаг в шаг. Они касались меня, окликали, пытались заглянуть в лицо. Я ничего не мог поделать с этим наваждением и лишь старался сдержать бешенный стук своего сердца.

Дома я ещё раз внимательно изучил листовку. Я пытался найти неточности в описании, или очевидны расхождения во внешности, но внутри меня громко и безостановочно гудела тревожная сирена, предупреждая о неизвестной опасности. Я знал, я был абсолютно уверен, что с блеклого листка бумаги на меня смотрит та самая девочка, что преградила мне путь в лесу. Девочка, которая к тому моменту уже много лет как исчезла.

Я успокоился только под вечер, так и не найдя никакого разумного объяснения своей находке. Да и нужно ли было? То, что случилось в тот день, как и все события вокруг той трагедии, не могли быть истолкованы сколь либо логично и осмысленно. В конце концов, в разные годы я неоднократно предпринимал попытки изложить всю истории так, чтобы в ней появился хоть какой-то здравый смысл. Я рисовал схемы, делал заметки, тщательно описывал все известные мне факты и старался, насколько это возможно, воспринимать их максимально отстранённо, но всё было тщетно. Это было нечто сверхъестественное и ничто иное, как бы я к этому ни относился.

Я также понял и нечто иное. Как то раз, я услышал фразу, о том, что никогда не поздно обрести счастливое детство. Поначалу, эта мысль меня удивила и вдохновила. Я отдался ей всей душой на многие годы и никто в целом мире не смог бы меня упрекнуть, что я не приложил достаточно сил, чтобы воплотить её в жизнь.

Однако, у всего есть предел. Не все увечья можно исправить. Не все поступки переосмыслить. Не во всём можно найти светлую сторону. Жизнь не предполагает счастье — оно лишь одна из возможностей. Далеко не главная и вовсе не обязательная. Есть тайны, неподвластные нашему разуму. Они как глубокое клеймо, которое можно убрать лишь содрав всю шкуру. Моя душа была заклеймена и не было никаких сил, чтобы убрать эту роковую печать, пробуждающуюся с приходом тьмы и отравляющую меня изнутри. Если я и мог иметь счастливое детство, то лишь на один день, потому что каждая ночь вновь стирала его без остатка, являя к утру кровоточащую плоть. Быть может, то была справедливая плата за то, что тьма потеряла мой след. Быть может — нет. Так или иначе, в конце концов я осознал, что на этом мрачном представлении я могу быть лишь зрителем и это знание принесло мне некоторое утешение.

Когда сумерки коснулись участка, я разжёг самовар — не столько ради чая, сколько ради семейной традиции и устроился подле него. Дым моей трубки смешивался с дымом из трубы, пока я сидел на скамейке под старой сосной, время от времени подбрасывая в огонь сухие шишки. Темнота постепенно выливалась из леса и накрывала дачи, но я не был взволнован. Самовар уютно пыхтел рядом, на улицах зажигались фонари, а в хозблоке негромко напевало радио и горел свет. Всё это до боли напомнило мне тот вечер, когда я по традиции забрался на сосну, чтобы снять скворечник и напоследок, окинуть взором свои владения.

Шальная мысль неожиданно закралась в мою голову. Я усмехнулся — а почему бы и нет?! Я отложил трубку, немного примерился и начал карабкаться наверх, благо что ветвей на стволе было много и они были толстые. Несмотря на отсутствие практики, я достаточно быстро добрался до уровня своего окна на втором этаже, а потом поднялся чуть выше и удобно устроился в большой развилке.

Наверху было ещё светло и большая часть Крыма лежала передо мной как на ладони. Было странно вновь увидеть дачи с этого ракурса. Я не поднимался на сосну с тех пор как закончил школу, но пейзаж с той поры мало изменился. Разве что зелени вокруг стало больше, поскольку множество участков было брошено и они стремительно зарастали, превращаясь в непроходимые