Провалы - Ольга Птицева Страница 63

на этажи, до которых Соне еще предстояло вскарабкаться. Под кончиком пальца стена чуть вибрировала — гудела от ярости и боли, вдавленных в нее чьей-то неудержимой силой.Сдохни. Ненавижу. Умри. Сама виновата. Ты ничто. Не заслуживаешь. Лучше бы тебя не было. Молчи. Исчезни. Тебя никто не любит.

Каждое слово имело свой вес, температуру и текстуру.

было горячим и острым, как укус.— холодным и тупым, как камень, забытый в кармане.было прожженной дырой от окурка, и пахло затхлым табаком, и болело невыносимо.

Соня поднималась по ступеням, а стены шептали ей в затылок, и она не могла заставить себя их не слушать, и за каждым словом она различала того, кто произносил их. Мать, равнодушно оглядывающая своего ребенка. Одноклассник, запускающий злую волну унижения. Собственная голова в три часа ночи, когда не спится и кажется, что все самое гадкое про тебя — единственная правда и нет никакой другой.

На площадке второго этажа Соня остановилась. Дверь боковой квартиры была приоткрыта — щель в ладонь шириной, из нее падала полоска тусклого света. Соня не хотела заглядывать в нее, но толкнула дверь и вошла в прихожую, перегороженную трехколесным великом. Соня протиснулась мимо и застыла на пороге кухни.

Женщине было лет сорок, может, меньше — трудно сказать, потому что лицо у нее было измотанным и серым, как у старух. Волосы растрепаны, мягкие треники растянуты на коленях, одна лямка домашней майки съехала с плеча. Женщина стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле. Кастрюля была дырявая, Соня видела, как из нее вытекает каша прямо на конфорку, шипит и дымит, а женщина продолжала помешивать методичным движением. Свободной рукой она качала коляску — туда, обратно, туда, обратно, через край люльки Соня разглядела разворошенный кокон из детского одеяльца, абсолютно пустой. Соня сделала шаг, порожек скрипнул под ее весом, женщина обернулась, и Соня сразу ее узнала: Лариса Рябова, сорок один год, трое детей, вышла в «Пятерочку» за молоком в два часа дня. На фото с форума поисковиков она была моложе и улыбчивее, теперь ее черты присыпались пылью, но это точно была она.

— Лариса, — позвала Соня, — я пришла за вами.

Женщина отвернулась и продолжила мешать вытекающую кашу. Коляска снова задвигалась туда и обратно, туда и обратно.

Соня попятилась к выходу, пустой и равнодушный взгляд Ларисы, прошедший сквозь нее, только добавил зыбкости, еще чуть — и Соня бы провалилась через пол на этаж ниже, а может, и глубже. Она схватилась за дверной косяк, подышала немного, ощупывая твердое дерево под пальцами, и выбралась обратно на лестничную площадку.

Дверь напротив распахнулась сама собой, Соне оставалось только подойти к ней. Из квартиры доносился неясный шум, словно по полу кто-то волоком тащил ковер, скрученный в рулет, и при этом сдавленно поднывал, как больная собака. Соня бы рванула по лестнице вниз, выбежала бы на улицу, только не было здесь никакой улицы, и бежать было некуда. Она вошла в квартиру и медленно пересекла коридор, хватаясь за стену, чтобы не упасть.

Девушка ползала по полу большой комнаты на коленях. Она была молодой, лет двадцати пяти, не больше, в джинсах и свитере, длинные волосы падали на лицо. Ноги ее были связаны собачьим поводком — красным, с удобной ручкой и светоотражающими нашивками, такие покупают заядлые собачники. Теперь поводок не давал девушке подняться, только ползти. Она и ползла — от одного края комнаты к другому, собирая с пола таблетки. Их было много, они закатились под диван, под батарею, в щели между плинтусами. Девушка подбирала каждую таблетку, крепко зажимала в кулаке и ползла за следующей. Соня не могла отвести глаз от ее рук — красные костяшки, покрытые цыпками и ссадинами пальцы. По правому запястью тянется травяной браслет татуировки. Соня разглядывала ее на объявлении о поиске пропавшего человека и думала, что по такой татуировке Марину Хохлову точно опознают, если что. Она вышла погулять с собакой вечером, лабрадор вернулся домой один.

Соня не стала ее звать. Марина была не здесь, а где-то глубоко в монотонности: найти, подобрать, сжать. Найти, подобрать, сжать. Соня вышла из ее квартиры, прикрыв за собой дверь. Лестница на третий этаж пахла резиной и резким потом.

Мальчик катался на скейте прямо по площадке — к стене и обратно к перилам, после снова к стене. Колеса постукивали на стыке плит, а мальчик покачивался на доске и плакал. Слезы катились по щекам непрерывно, как вода из приоткрытого крана.

Соня уже знала, кто это. Артем Чернов, пятнадцать лет. Катался в скейт-парке на Яузе, друзья и не поняли, куда он пропал.

Следы появлялись на его лице и исчезали. Красные полосы проступали из-под кожи, держались секунду и таяли. Двойка, написанная красными чернилами, такая четкая, что почти выпуклая. Буквы, мелкие, торопливые, учительским почерком на полях воображаемой тетради: отвлекается, не старается, способностей нет. Потом широкий и плоский след от обидной пощечины.

Соня протянула мальчику руку, и тот на секунду посмотрел в ее сторону. Взгляд у него был стеклянный и неживой. Потом Артем снова отвел глаза и поехал к стене.

— Артем, — позвала Соня тихо. — Артем, я тебя вижу.

Он не ответил. Но плечи легонько вздрогнули, будто расслабились слегка. Соня проскочила мимо него, вернувшегося на линию движения от стены до перил, и толкнула дверь квартиры, из которой сквозило тоскливым и затхлым душком. Дверь не поддалась, Соня собрала остатки сил и толкнула еще раз, дверь нехотя сдвинулась, и Соня смогла протиснуться внутрь, наступая прямо на кучу упаковок от готовой еды. Все эти коробочки, деревянные палочки, картонные коробки и пластиковые боксы хрустели у нее под ногами, а тяжелый запах протухшей жирной еды бил в нос, пробираясь сквозь отупление провалившейся реальности. Соня даже взбодрилась, будто нюхнула нашатыря, и рванула в комнату, из которой доносилось тревожное голубое сияние.

Парень сидел в кресле лицом к столу. Перед ним стоял монитор, исходивший этим самым сиянием, ничего, кроме равнодушного голубого провала, на нем не было, но парень смотрел в этот экран не отрываясь. Одна его рука