И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен Страница 55

Он выключил музыку, хотя у него тут же возникло желание включить ее снова, несмотря на то что он понимал ее раздражение.

В конце концов она взяла себя в руки. Поняв, что попалась на уловку, она совладала с эмоциями и в досаде сделала пару пируэтов на цыпочках, после чего снова легла рядом, хотя под кожей у нее еще клокотала злость.

Тогда Петер произнес то, в правильности чего теперь был уверен как никогда: — Мы не можем пожениться, Хелен. — Он сказал это просто так, бесстрастно заметив, как она затаила дыхание. Новая вспышка гнева была не за горами.

В ту же секунду зазвонил телефон; она резко повернулась и метнула в него колючий взгляд. За этой угрозой крылась более глубокая правда. Если он снимет трубку, она, пожалуй, станет явью.

Он поднял трубку: — Алло, — просто сказал он.

Связь была скверной, сквозь сильное шипение прерывистое дыхание было едва различимо. — Это Рин, — раздалось на том конце. Петер зажмурился и уже собирался повесить трубку.

— Я кое-что оставил для тебя в библиотеке, — прервал его голос.

Петер замер.

— Ты тут? — снова раздалось в трубке.

— Да.

— На твоем письменном столе в библиотеке лежит книга. «Музыкальные инструменты мира». Тебе стоит заглянуть в нее.

Петер промолчал.

— Я подожду. Не вешай трубку.

Петер сходил за книгой, принес ее в спальню и открыл первую страницу, чувствуя спиной обжигающий взгляд Хелен.

Почерк Рина оставался по-детски неровным. «Я теперь все знаю, братишка», — гласила надпись. И больше ничего.

Вспышки здравого смысла пытались пробиться сквозь шоковое состояние Петера. Он чертыхнулся и схватил трубку, все еще лежавшую на одеяле.

— Прочитал, Петер? — Послышалось короткое хмыканье, заменявшее ему смех. — Может, тогда встретимся, ты и я? Что скажешь, например, о «Стадс Кафе»?

Глава 17

Интерьер «Стадс Кафе» обрушился на него с порога. Кофемашина для капучино, темная плитка в туалете, темные половицы второго этажа со встроенной подсветкой для обозначения перепадов уровня пола, эбеновый слон в пробковом шлеме рядом с часами для табельных карт.

Рин еще не пришел, и Петер чувствовал себя скверно. Официантка косилась на него, не переставая протирать столы тряпкой.

В пешеходной зоне какая-то тень метнулась к вращающимся дверям ресторана, и от выброса адреналина у Петера расширились капилляры.

Они не поздоровались, когда Рин сел. Петер сделал предупреждающий жест официантке, и та отступила.

— Значит, мне вина не будет? — констатировал Рин.

Петер попытался испепелить его взглядом, полным презрения, но тщетно. Рин не отвел глаз.

— Ты это знаешь? — спросил он, протягивая Петеру письмо.

Тот пробежал его глазами и заметил, что почерк Виллема тен Хагена дрожал. «Не утони этот бедолага, малярия, верно, все равно прикончила бы его», — подумал он.

Но руки самого Петера тоже задрожали.

Рин пристально посмотрел на него: — Штемпель на конверте датирован 1959 годом, как по-твоему, сходится?

— Возможно, конверт перепутали, — Петер крепко сжал челюсти. Это письмо следовало уничтожить давным-давно. Где только этот кукушонок его раздобыл?

Лицо Рина стало суровым, точь-в-точь как у их отца, когда тот замахивался для удара на ленивых плотников. — Держи! — Он толкнул к Петеру помятую фотографию.

Сцена на снимке выглядела идиллической, но Петер знал изнанку. Он отлично помнил тот мягкий зимний день, когда лебеди покачивались под теплым ветром, а певчие птицы легко находили корм в незамерзшей земле. Он помнил этот день и многие другие, похожие на него. «Коньки нам так и не понадобились», — прочитал он на обороте снимка, и его едва не вывернуло наизнанку. Не от людей или запечатленной сцены. Не от того, что его загнали в угол, как крысу. И не от человека, который сидел сейчас напротив и умолял сказать правду, требуя вернуть право первородства.

Петера тошнило от самого себя.

Потому что сдаваться он не собирался.

— Ты убил его, Петер! — Рин ткнул пальцем в снимок. — Ты убил нашего отца, да и свою мать тоже, я все знаю. Тебе не отпереться. — Он повернулся и перехватил взгляд официантки, расставлявшей столы на первом этаже. — Бутылку «Пюлиньи-Монраше» за счет этого господина, будьте любезны! 1985 года, пожалуйста!

Петер почувствовал себя абсолютно брошенным и одиноким. «Господи Иисусе, что происходит?» — подумал он, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. Он взял себя в руки: — 1985 год? Не самый лучший винтаж, верно?

Теперь Рин казался совершенно спокойным: — Тебе рассказать, что мне известно, или ты предпочтешь этого не знать?

— Разве у меня есть выбор? — Петер прищурился. — Тебе нужны деньги? Сколько ты намерен из меня выжать? Сто тысяч? Двести? Может, полмиллиона? — Если Рин как следует расспросил мать, он мог требовать что угодно. Петер посмотрел прямо в глаза Рину. Расстановка сил между ними в корне изменилась.

Рин не отреагировал ни на его взгляд, ни на вопросы. Вместо этого он вдохнул букет принесенного вина, не спеша налил золотистый напиток в бокал, принюхался и пригубил. Затем облизнул губы и на секунду взвесил свои слова.

После этого его речь полилась почти без остановки. Поток слов поднимал со дна весь ил прошлого и буквально вытягивал из Петера душу.

Рин просто изложил факты. Он — единоутробный брат Петера; отец Петера де Бура обрюхатил Мари тен Хаген в том самом доме, где она жила из милости и любви к своей сестре, и этот позор заставил мать Петера угасать с каждым годом.

Со спокойным видом он демонстрировал поразительную осведомленность обо всем. Рассказал, как еще подросток чувствовал, как растет ненависть Петера. О боли, отчаянии и отравленной атмосфере в доме.

Петер помнил это слишком хорошо, и помнил даже то, что было еще раньше. Безжизненные темные коридоры, одиночество матери и ее отчаянный плач из комнаты, выходящей на улицу. Ее темные, грустные глаза. И как резкий, зловещий контраст он так же отчетливо помнил восторженные вскрики, доносившиеся с верхнего этажа дома. Бешеные забавы отца и его тети. Ласки, которых никто не должен был видеть, но которые вопияли к небесам о крайнем эгоизме и вожделении.

И хуже всего он помнил день,