И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен Страница 46

Этой ночью гекконы кричат особенно громко.

Я смотрю на луну и забавляюсь мыслью, что у нее больше нет от нас секретов. Хоть за это стоит поблагодарить коммунистов — если не за другое, то за то, что сфотографировали ее обратную сторону.

Я еще подержу в руках свой маленький сувенир, прежде чем вложить его в этот конверт. Ты все поймешь, когда мы увидимся. Храни его у сердца, пока мы снова не соединимся. Я не знаю когда. Это может занять года два или три, а то и больше, но держись. Я держусь!

И Джалан, и Муксим передают привет. Они скучают по тебе каждый день и до сих пор не могут понять, почему ты решила нас покинуть.

Что ж, любимая, ты поступила правильно. И хотя эти два года тянулись мучительно медленно, меня греет мысль о том, что ты жива и ждешь меня.

Твой Виллем. Бату-Келау, Борнео»

Рин сложил письмо и принялся листать альбом — сначала задумчиво и грустно, потом все быстрее и быстрее. Он искал один конкретный снимок. Все фотографии были сделаны той же зимой. Нидерланды в снегу, пролетающие перед глазами черно-белые кадры полузамерзших каналов. Рин прекрасно понимал, к какому моменту семейной хроники относится эта страница.

И вот он — посреди страницы, вставленный в три пожелтевших уголка. О да, он знал этот снимок до малейших деталей. Сразу же узнал эти связанные вместе длинные, громоздкие коньки, перекинутые через плечи Яапа де Бура.

Он впился глазами в фотографию, напрягая все свои чувства.

Рядом с Яапом де Буром стояли две женщины, а чуть позади — белозубый подросток лет тринадцати-четырнадцати в шерстяной куртке. На руках у Яапа де Бура восседал маленький мальчик с большими улыбающимися глазами. У него были веселые черты лица и озорные, изогнутые брови.

Рин покачал головой и перевернул карточку. «Мари, я, Яап, Петер и Рин. Коньки нам не пригодились». Так написала мать Петера на обороте, указав дату и место.

Эймейден, 24 января 1960 года.

Как обычно, почерк его тетки был безупречным и аккуратным.

Инвалидное кресло Мари было повернуто наполовину, так что она сидела почти спиной к нему, когда Рин опустился рядом. Свет падал прямо ей в лицо, высвечивая профиль.

— Если эта карга Йонк не бросала слов на ветер, у нас мало времени до приезда полиции, — прошептала она.

Он закурил сигарету и щелчком отправил спичку за окно. — Петер вышвырнул меня, когда мне исполнилось восемнадцать, хотя я, насколько помню, ничего плохого ему не сделал. Почему ты позволила ему так поступить?

Худые руки безжизненно лежали на подлокотниках. Она промолчала.

— Ведь это он всем заправлял, верно, мама?

Свет мягко играл на ее лице, когда он положил альбом ей на колени. Она коснулась его и прижала кончик пальца к фотографии своего веселого сына на руках у Яапа де Бура. Затем долго смотрела в пол.

— Настал момент рассказать мне все, понимаешь, мам? Прямо сейчас, пока я сам не выложил все карты. Это твой последний шанс. Говори!

Потертый желтоватый конверт перешел в ее руки. Некоторое время она держала письмо на коленях, словно не собираясь читать его, но вдруг сдалась — будто песчаная насыпь под напором прилива. Дрожь пробежала от ее запястий по всему телу. — О Господи... Где ты нашел это письмо, Рин? — прошептала она.

Он посмотрел на нее непримиримо: — Скажи правду, мама! Тебе ее больше не скрыть. Я ведь и так все знаю. Может, ты объяснишь мне, как отец в 1959 году мог писать, что вы не виделись два года, если я родился в Харлеме в 1958-м и сижу на руках на этом чертовом фото из Эймейдена от 24 января 1960 года?! Посмотри сама! Разве снимок врет? Или дата неверная? Или мое свидетельство о рождении поддельное?

Она не ответила, и это было красноречивее любых слов.

— Как тогда моим отцом может быть Виллем тен Хаген? Объясни мне! — Рин поднялся на ноги. — Почему Петер выгнал меня? Из-за этого? — Он ткнул пальцем в снимок, чувствуя, как внутри застыл крик, рвавшийся наружу тысячи дней и ночей. — Скажи мне наконец, мама, пожалуйста!

Мари тен Хаген долго смотрела на него.

Спокойствие пришло к ней не сразу. В первые минуты разговора ее голос так дрожал, что ему приходилось напрягать слух, чтобы разобрать каждое слово, но по мере того, как она сбрасывала с себя бремя лжи и многолетнего молчания, речь ее становилась тверже и отчетливее.

Правда оказалась сокрушительной.

Рин давно чувствовал себя одиноким, но теперь это перестало быть просто ощущением. Он действительно остался один.

Был он — и были все остальные.

Сестры были единственными в семье, кто выжил под японскими бомбежками. С этого все и началось.

Мари была на восемь лет младше старшей сестры Кристины, но, несмотря на свои девять лет, отличалась куда большей зрелостью. Именно она расщепляла бамбуковые стебли во время интернирования в концентрационном лагере на Суматре, чтобы они могли есть скудную, кишащую насекомыми пищу с какого-то подобия тарелок и хоть как-то соблюдать приличие. Именно она умела обвести вокруг пальца японских охранников, облегчая повседневные тяготы, и именно она первой заметила Яапа де Бура в толпе измученных, грязных новоприбывших.

До конца войны оставалось всего пара месяцев, Яапу де Буру тогда было около сорока трех лет, но, несмотря на колоссальную разницу в возрасте, с самой первой минуты между ним и Мари возникла необъяснимая, редкая духовная связь.

Поэтому Мари пришла в ярость, когда несколько лет спустя Яап решил жениться на Кристине, которая больше подходила для брака по возрастающей. В самом буквальном смысле слова она раз за разом билась лбом о стену, окружавшую их бунгало, пока не упала без чувств.

Уже в следующем году Яап и Кристина обосновались в индонезийской части Борнео, ставшей позже Калимантаном, и, разумеется, им пришлось взять с собой Мари в качестве обременительного, шумного и навязчивого компаньона. Никто не умел устраивать такие многодневные сцены дикой ревности, как она, и лишь с рождением Петера ее пыл немного угас.

Когда она подросла, то завела мужа исключительно ради того, чтобы досадить Яапу де Буру, и хорошенький, простодушный Виллем тен Хаген стал легкой добычей. Здоровый голландский детина, еще почти мальчишка, хотя ростом под два метра.

Вскоре она провела этого добродушного, переросшего ребенка через всю деревню, чтобы