И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен Страница 44

сюда, это место все же оставалось его убежищем. Падающий под углом свет с улицы у канала проникал на все три этажа. Вытянутые комнаты со сверкающим до зеркального блеска полом, достаточно скользким, чтобы кататься в носках, чем он частенько не брезговал. Панели из вишневого дерева и мягкие ковры, на высоком ворсе которых еще ни одна женщина не протестовала против его ласк. Кухня, столь богато обставленная, что любая голландская хозяйка сгорала бы от нетерпения заглянуть в шкафы. В общем, идеальное жилье для молодого брокера, стремящегося вверх по карьерной лестнице.

Теперь все это осталось в прошлом, и Рин был раздавлен. Мысли о бегстве вспыхивали снова и снова, но каждый раз разбивались о суровую реальность. — Черт подери! — простонал он, приседая на корточки. — На что, черт возьми, мне жить?

Он уперся локтями в колени и попытался сосредоточиться. А что, если распродать все имущество? Одни только игрушки, выставленные на стеклянных полках вдоль ярко-желтой стены гостиной, могли принести несколько тысяч гульденов. Он мог бы улететь в Венесуэлу. Там на эти деньги можно было бы безбедно жить долгое время и встать на ноги.

Он улыбнулся. Встать на ноги и начать новую жизнь. Возможно, с более широкими горизонтами. Здесь его больше ничего не удерживало.

Но эта мысль продержалась лишь мгновение, после чего его вновь настигла реальность.

Они забрали и его паспорт.

Он снова посмотрел на свои игрушки. Это были оловянные солдатики и фигурки из эластолина. Солдаты колониальных войск в развевающейся форме и с окровавленным оружием. Игрушечные животные рубежа веков. Жестяные машинки без единой вмятины. И, конечно же, его самое дорогое сокровище. Он вяло поднялся и взял маленькую жестяную фигурку — облупившуюся обезьянку, которая смотрела на него, прижав лапки друг к другу, с кокетливо сдвинутой набок феской. — Ты все еще умеешь карабкаться, малыш Яап? Все еще умеешь?

На мгновение на его лице появилась улыбка. Это было единственное детское воспоминание, способное вызвать ее. Теплое воспоминание о высоком мальчике, который протянул ему эту игрушку. «Держи! Ее зовут Яап, — сказал тогда Петер. — Прямо как моего отца, настоящая уродливая обезьяна».

Улыбка Рина застыла. — Смехотворно! — буркнул он, охваченный совсем другими чувствами. Он с силой сжал обезьянку, пока металл не прогнулся, и это принесло ему странное облегчение. Он посмотрел на игрушку. Теперь ее лапки больше не могли карабкаться.

— Вот что ты мне дал, Петер, — прошептал он. — Это и ничего больше.

Годами они жили под одной крышей, он и Петер. Рин унаследовал его солдатиков, играл с теми же машинками, читал те же истории про Тома Пусса[31], но что еще у них было общего? Разве они когда-нибудь играли вместе? Черта с два, никогда в жизни, и разница в возрасте тут была ни при чем. Они никогда не делились секретами, не говорили друг другу теплых слов, и все же Рин всегда жаждал этого. Жаждал доброго слова, признания и любви Петера.

Всю свою жизнь.

Усталая, грубоватая женщина перед ним явно не хотела его впускать.

— Мари тен Хаген — моя мать, я пришел навестить ее! — огрызнулся он и протиснулся мимо уборщицы. Он посмотрел вверх на лестницу, ведущую на верхние этажи. Внезапно она показалась ему непреодолимым барьером в холле.

— Не думаю, что господин де Бур захочет... — донесся сзади протестующий голос, пока Рин брался за перила. Старое, знакомое чувство жгло ладонь.

Когда он открыл дверь в комнату матери, запах мочи и резких духов едва не сбил его с ног. Ее фигура полулежала в инвалидном кресле, она тихо спала, ее дыхание было едва заметным. Он постоял немного, разглядывая ее. Желание ударить ее, прибить ее, отправив наконец в лучший мир, нахлынуло с поразительной силой. Он отвел взгляд, расправил плечи и нерешительно вдохнул этот спертый, удушливый воздух. На миг ему захотелось развернуться и уйти.

Но затем он снова повернулся к ней. Теперь он слышал ее дыхание. Лицо ее по-прежнему было красивым. Переносица — такой же тонкой и острой, как раньше, брови — восхитительными. Все остальное изменилось до неузнаваемости: склероз был безжалостен, да и время взяло свое. Прошло больше десяти лет.

Он прикусил верхнюю губу и зажмурился. Если и стоило избавить себя от этой обузы раз и навсегда, то именно сейчас. Нужно было просто собраться с духом и сделать все как надо.

Она проснулась прежде, чем он успел к ней прикоснуться, растерянно посмотрела на него, снова задремала на пару секунд и опять открыла глаза, уже с ясным пониманием того, что это он и что все происходит наяву. — Рин? — прошептала она, исказив лицо гримасой, которой он не узнал.

Она попыталась протянуть к нему руку. — Рин! — повторила она. Ее глаза были неописуемо прекрасны, так же прекрасен был и ее голос.

Он нерешительно взял ее руку. Прохладная и нежная, точно выпавшая роса, она коснулась кончиков его пальцев. Он позволил ей погладить свои щеки, слегка поцеловал ее ладонь, опустил ее на колени и отвел пряди волос от ее глаз. Кристально-голубых, как и всегда. Она нежно улыбнулась ему, и это мгновение казалось бесконечно влекущим, но затем она вновь оцепенела под безжалостным гнетом реальности.

Это был стеклянный купол крошечных размеров, на миг пленивший его своим радужным сиянием.

— О нет, Петер! — ахнула она. — Петер! О, Рин, тебе нельзя здесь находиться, уходи!

— Послушай, мама! Петера здесь нет. Он не знает, что я пришел. Ничего не случится.

Она снова тяжело вздохнула. — Йонк, экономка... это она тебя впустила? — Она нажала на маленькую кнопку на нижней стороне дубового стола, и где-то внизу дома раздался приглушенный звонок. Меньше чем через минуту за дверью отчетливо послышалось прерывистое дыхание человека, поднимающегося по лестнице.

— Все в порядке, госпожа Йонк. Этому молодому человеку можно здесь находиться, все хорошо. Это мой сын. — Она явно пыталась говорить властно, но Рин заметил, насколько она слаба и напугана.

Женщина осталась стоять в дверях, понимающе кивая и опираясь тяжелыми руками о косяк. — Я все равно не смогла дозвониться до господина де Бура.

Сквозь маску отсутствия на лице матери проступил глубокий ужас. — Вы звонили Петеру? — Это был не вопрос, а потрясенная констатация факта.

— Я дозвонилась только до его высокомерной секретарши. — Женщина отпустила дверную раму.

Затем, когда шаги экономки снова затихли в прихожей, мать указала на