Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц Страница 39

— Раньше я бы вскипела от одной мысли, что беру милостыню. А теперь посмотрите на меня.

— Это не милостыня, — утверждает он, хотя почти уверен, что это именно она. — Им действительно нужен ваш дневник — долгий, продолжающийся.

— И как долго мне будут платить?

— До конца жизни.

Она отрывает взгляд от окна. Поскольку её лицо — словно два лица, выражение, расколотое надвое и противоречащее само себе, прочесть её реакцию трудно.

— Что ещё от меня требуется?

— Ничего. Есть то, что они надеются, вы сделаете, но если вы не хотите иметь к этому отношения, ежемесячный чек всё равно будет приходить.

— Тогда скажите.

— Если вы ответите на несколько вопросов, это было бы полезно.

Она смотрит на него и молчит.

Он принимает молчание за разрешение спрашивать, что нужно.

— Некоторое время — между операциями и пересадками кожи — вы настаивали, что пожар был поджогом. Вы давили на городских чиновников. Уговаривали прессу расследовать. Почему вы вдруг прекратили?

— Все куплены, и всё политизировано. Правды не добиться.

— Вам угрожали?

Два скальпеля её взгляда словно проводят разведочную операцию у него в голове — в мотивах, в намерениях. Она, должно быть, думает: а не может ли он быть кем-то иным, чем говорит; не пришёл ли он выяснить, заговорит ли она, — а потом заставить её замолчать навсегда, если заговорит.

Кто теперь знает, кто есть кто? Она потеряла не только детей, но и мужа — в ночь пожара он был в командировке. Он подал на развод после первого визита в больницу, когда увидел, насколько тяжёлые у неё ожоги. Выходит, она и его по-настоящему не знала — собственного мужа, — не знала, насколько он окажется незрелым, трусливым и неверным.

Наконец она решает довериться гостю.

— Я какое-то время жила у двоюродной сестры, но мне нужно было своё место, чтобы почувствовать: я хоть какую-то жизнь могу вернуть. Я сняла эту квартиру полгода назад. Это было всё, что я могла себе позволить, но это было хоть что-то. Я живу здесь меньше недели, и вот однажды днём возвращаюсь с приёма у врача — а в квартире меня ждут два этих громилы.

Очевидно, воспоминание даётся ей тяжело — возможно, потому, что именно тогда у неё отняли достоинство, которого не смогли отнять даже увечья. Она встаёт, подходит к одному из двух окон и, глядя в шторм, продолжает:

— Я не знала, что они здесь, пока не прошла половину гостиной, — и тут они выходят из кухни. Бежать некуда. Они заставляют меня сесть на диван. Один садится рядом. Другой — туда, где вы сидите, и всё время играет с бутановой зажигалкой: щёлк — огонь, щёлк — нет, щёлк — снова.

Молнии паучьими лапами пробегают по небу, и дорожки дождя на стекле на миг проецируются на всё в комнате.

— Они были прямолинейны, — говорит она, и гром дрожью проходит по мокрому стеклу. Она повторяет их слова: «Перестань трясти пожарный надзор, морда ведьмы. Перестань полоскать мозги копам, уродливая сука. Перестань подзуживать прессу расследовать. На твоём фоне Невеста Франкенштейна выглядит как Дженнифер Лоуренс, Регина. Никому тебя не жалко. Всем насрать на твоих мёртвых детей. Никто не хотел, чтобы они умерли. Это был побочный ущерб. Все хотят одного: чтобы ты уже это пережила, заткнулась нахер, ушла и перестала вызывать у людей тошноту одним своим видом».

Она замолкает.

Её мучение ощутимо почти физически. Безымянный поднимается с кресла, собираясь подойти к ней, но чувствует: ей нужна дистанция, чтобы говорить о своём унижении.

— Они сказали мне, что если я продолжу поднимать шум из-за поджога, они подкараулят меня ночью, когда я меньше всего буду ждать. Увезут на кладбище, где похоронены Шерри и Энди, прямо к их могилам, обольют меня бензином и сожгут — так, чтобы всё выглядело как самоубийство. Я им верю. У них все в кармане: от людей в судмедэкспертизе до пожарных следователей и полиции. Им всё сойдёт с рук. Значит, они сделают это; они меня сожгут. Тот, что с зажигалкой, ещё и удовольствие от этого получит. Может, и второй тоже.

Она отворачивается от окна и смотрит на него. Серия ударов молнии мерцает сквозь искажённые течения падающего моря — жуткое, пульсирующее сияние подсвечивает её со спины, окружает дрожащей аурой, будто перед ним не женщина из плоти и крови, а являющийся дух.

В эту странную секунду ему кажется, что он мог бы её полюбить; нет — он чувствует, что любил её ещё до того, как вообще узнал о её существовании. Когда странное ощущение проясняется, он понимает: Регина напоминает ему кого-то, кого он любил в прошлом — любил и потерял из-за какой-то трагедии. Он тянется к воспоминанию, напрягается, пытается его достать. Но его амнезия — не туман над прошлым; это неприступная стена.

Чувство рассеивается под долгим шквалом грозовых вспышек.

Когда следующий гром прокатывается по затопленному дню, как хор левиафанов, идущих косяком, Регина говорит:

— Что-то не так?

Он отворачивается от утраченного прошлого к мимолётному настоящему.

— Те, кто убил ваших детей и считает это просто побочным ущербом, — вы хотите, чтобы они умерли?

3

Она смотрит на него молча так долго, что он чувствует необходимость повторить вопрос.

— Вы хотите, чтобы они умерли?

Помедлив, она говорит:

— Я хочу справедливости.

— Справедливость — человеческое понятие, такое же несовершенное, как и все остальные. В этом мире нет надёжной справедливости и, учитывая человеческую природу, быть не может. Политика, предрассудки, зависть, невежество… Эти силы и другие изо дня в день переопределяют справедливость — пока для каждого она не начинает значить что-то своё, пока не перестаёт значить вообще что-либо.

— Если надежды нет, то зачем вы здесь, зачем вы спрашивали?

— Надежда есть — но не в справедливости. Надежда — в правде. Море лжи не смоет ни единой крупицы правды. Правда — это правда.

— И вы можете найти правду?

— Мы уже нашли.

— Значит, траст «Харткрафт» занимается поиском правды?

— Не они. Есть другие, с кем я работаю.

— Кто?

— Я не вправе называть их, — отвечает он; это не ложь, просто другой способ сказать, что он не знает.

— Я не хочу, чтобы они умерли,