Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц Страница 3

Всё, чего Джимми когда-либо хотел, — это шанс. Пара шансов у него была, но ни одного большого. Ему всего шестнадцать, так что времени ухватить хоть какую-то удачу ещё немного есть. Он верит в удачу, хотя знает, что куда вероятнее вляпаться в её дурную разновидность, чем попасть на хорошую. Он даже верит в благодать, которая приходит от Бога, но в последнее время ему кажется, что Бог с этим городом теперь водится редко.

Под землю Джимми Фримен спускается с десяти лет — с того момента, как понял: ему надо спасать себя от всех тех, кто хочет его сломать и переделать; от уличных забияк, считающих себя хозяевами, от школьных барыг и кидал, которым ни к чему мальчишка, мечтающий быть не таким, как они. Они завидуют его мечтам и злятся на него за то, что он хорошо учится. Они издеваются над тем, что он слушается мать, — у неё рассеянный склероз, и она работает из дома бухгалтером у двух хиропрактиков. Она заставляет его поклясться держаться подальше от банд, и он держится, хотя отказ означает, что он становится их мишенью. Женщин они и так ни во что не ставят, а больная женщина — предмет особого презрения; они говорят, что ни один настоящий мужчина не позволит такой слабой сучке указывать ему, что делать. Джимми хочет быть таким мужчиной, который заслуживает это звание не просто возрастом, а тем, что поступает правильно. В свободное время, когда он исследует мир под городом, он никогда не сталкивается с бандитами, которые могли бы его завербовать или убить.

Теперь, присев в пустынном переулке, он приподнимает один край железной решётки над стоком. Отодвигает эту тяжёлую штуковину в сторону и ужом скользит в вертикальную трубу диаметром в три фута, высотой — в пять футов. Стоя, согнув колени, в маленьком приемном колодце, полном бумажного и пластикового мусора, он задвигает решётку на место над головой.

Сквозь прорези решётки пробиваются такие бледные зимние лучи, что Джимми всё равно будто в полной темноте. На поясе у него закреплён Tac Light, но здесь он не нужен. Он не страдает ни клаустрофобией, ни боязнью темноты.

Худой, гибкий и хорошо освоивший приёмы городской спелеологии, он садится на край колодца, вытягивает ноги в примыкающий водосток, который уходит вниз к большому главному ливневому коллектору, обслуживающему этот сектор. Проход здесь того же диаметра, что и вертикальная труба, через которую он вошёл. Он мог бы протиснуться по нему на животе, но продвигается вперёд, пока не оказывается на спине. Прижав ладони к изогнутой бетонной стенке, обхватывающей его, он толкается вперёд.

Годы ливневых потоков отполировали бетон. Дождя не было несколько дней, но подземный город по природе своей всегда слегка влажный. Конденсат помогает ему скользить — футов пятнадцать. Этот приток заканчивается в семи футах над полом главного ливневого коллектора — туннеля двенадцати футов в диаметре. Словно проходя по родовым путям, Джимми Фримен рождается из узкой тьмы в тьму более просторную. Он съезжает по округлой стенке большого коллектора и встаёт в тишине, похожей на безупречную тишину могилы.

Постепенно он начинает различать тонкие звуки, которые проходят сквозь бетон и скальную породу, на которой стоит город: приглушённый грохот поездов, едва уловимое ритмичное натужное пыхтение — возможно, насосов, что подают воду населению.

Он отстёгивает Tac Light с пояса, включает его и водит лучом по пятнистым стенам. Летучих мышей здесь нет — как он когда-то боялся. Аллигаторов из городских легенд тоже нигде не видно. Воздух прохладный и немного сырой, но не неприятный.

Это не канализация. Это ливнёвки, которые при проливных дождях, столь частых для этого прибрежного города, заполняются водой и промываются дочиста. Поскольку крысы питаются, среди прочего, тараканами, а здесь нечего есть насекомым, тараканов нет — и грызунов почти не бывает.

Более того, за шесть лет с тех пор, как он впервые спустился в этот подземный мир, улицы наверху стали грязнее и замусореннее, чем эти ливневые ходы, — и куда более жестокими. Разложение города заставляет его любой ценой заработать достаточно, чтобы перебраться в безопасный, чистый, тихий городок. В последнее время к его решимости всё теснее вплетается растущее отчаяние.

Но теперь у него есть шанс, крошка удачи. Шанс можно упустить, а удача может обернуться бедой, но не в этот раз. Не в этот раз. Он купит матери лучшую жизнь и себе — более светлое будущее.

Этот гигантский коллектор, по которому при желании можно проехать на машине, всегда заставляет его остро ощущать, с какими трудностями сталкивались строители города на протяжении поколений и какие чудеса они совершили. Эти подземные проходы обычно напоминают ему, что он мальчишка без большого опыта, маленький и бессильный. Но сейчас он чувствует себя выше и сильнее. Из книг и фильмов он знает: когда-то город был волшебным — живым, сияющим, гламурным. Волшебство, которое заставляло его башни блестеть, выветрилось; но, возможно, подобно пыли веков, оно осело здесь, внизу, — и теперь он вдыхает его, наполняясь силой.

Множество меньших стоков открывается высоко в стенах этой основной линии, и все они без обозначений. Но источник каждого притока, достаточно крупного, чтобы в него могли войти ремонтные бригады, отмечен табличкой из чёрно-белых плиток, вмурованных в бетон: СЕВЕРНАЯ АВЕНЮ, ГРАНД-АВЕНЮ . . .

Джимми Фримен настолько хорошо знает этот подземный город, что ему не нужны таблички. Имея лишь фонарь, он может найти дорогу к тому району три на три квартала, который приговорили к сносу ради новой спортивной арены. Там его ждёт удача.

4

Безымянный не опускает голову, защищаясь от бури. Ледяной воздух и свистящий ветер бодрят, и этот район вдохновляет его — этнический анклав, который когда-то кишел людьми, жившими осмысленной жизнью.

Безжизненные офисные небоскрёбы и дорогие жилые высотки стоят поодаль. Скрытые густой пеленой метельного снега, эти взмывающие ввысь громады кажутся нереальными, как мираж города, сулящий гламур, которого он никогда не исполнит.

А вот эти дома рядной застройки и скромные отдельно стоящие домики, при всей схожести их планировки и украшений, полны характера. В его сознании вспыхивают яркие сцены: эти улицы такими, какими они были, когда здесь играли дети и соседи навещали друг друга на крыльцах и верандах, когда рабочие возвращались