Черные крылья, наследница пепла - Анастасия Понамарёва Страница 3

Я чувствую, как Женька пытается пошутить, но шутка не выходит — слишком много страха, слишком много боли. Слишком много того, что нельзя объяснить.

Я смотрю на Алинера. Он лежит неподвижно, но дыхание его стало ровнее, глубже. Я не знаю, услышал ли он её голос, видел ли её лицо. Но он жив. Пока жив.

— Его нужно перевязать заново, — говорит Женька. — Кровь остановилась, но рана открытая. Если занесём инфекцию…

— Я знаю.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, но я заставляю себя двигаться. Подхожу к рюкзаку, роюсь в нём, ищу что-то, что могло бы пригодиться. Там — кусок чистой ткани, завёрнутый в плотный холст. Я разворачиваю его, и внутри оказываются сухие травы — резкие, пахучие. Что-то вроде подорожника, только с более острым, горьким запахом.

— Откуда ты знаешь, что это? — спрашивает Женька.

— Не знаю. Просто… знаю. Это часть меня. Часть Оджени.

Я растираю травы между пальцами, чувствуя, как они крошатся в мелкую труху. Смешиваю с каплей воды из котелка — получается кашица, тёмная, вязкая. Аккуратно, насколько позволяют дрожащие руки, я наношу её на рану Алинера. Он вздрагивает, стонет, но не просыпается.

— Ты умеешь это делать? — удивлённо спрашивает Женька.

— Я была ученицей целителя. Только не очень прилежной.

— А сейчас прилежной стала.

Я усмехаюсь — коротко, горько. Прилежной. Вынужденно прилежной. Когда весь твой род погиб, и ты осталась одна с умирающим наставником — приходится учиться быстро.

Я затягиваю повязку потуже. Пальцы скользят, но я справляюсь. Останавливаюсь на секунду, прислушиваюсь к его дыханию. Оно всё ещё слабое, но теперь в нём есть ритм.

— Жив. Мы его спасли.

— Мы? — я слышу лёгкую усмешку в её голосе. — Ты. Ты его спасла.

— Нет, — я качаю головой. — Мы вместе. Ты сказала мне, что делать. Я не знала бы, как остановить кровь, если бы не ты.

Пауза. Женька молчит.

— Ладно, — говорит она наконец, и голос её становится мягче. — Тогда мы. Вместе.

Я киваю, хотя она меня не видит. Но я знаю — она чувствует.

—

Я сажусь обратно на пол. Спиной к стене, лицом к выходу. Смотрю на мерцающую пелену мекриша, за которой — снег, небо, мёртвые. Я не хочу туда идти. Но я знаю — придётся.

— Что мы будем делать дальше? — спрашивает Женька.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Раньше я слушалась маму. Потом — Алинера. Потом — Руим. Но сейчас…

— Сейчас ты сама за себя.

— Да. Сейчас я сама.

Я закрываю глаза, прижимаюсь затылком к холодному камню. Усталость разливается по телу, тяжелая, как свинец. Я не хочу спать. Но тело сдаётся.

Сны приходят сразу — тягучие, рваные. Я вижу маму, стоящую у печи, разливающую суп по тарелкам. Я вижу Адиана, смеющегося над какой-то глупой шуткой. Я вижу их живыми. А потом — снег. Кровь. Чёрные крылья.

— Просыпайся.

Я открываю глаза. В пещере — что-то изменилось. Свет стал ярче. И теплее. Намного теплее, чем раньше.

Я поворачиваю голову. Каменные ладони — те самые, что я видела утром — теперь светились изнутри. Из них бил не свет, а огонь. Маленький, но живой костерок, колышущийся на ветру, который дул откуда-то сверху.

— Что это? — удивляется Женька.

Я подхожу ближе. Пламя не обжигает — оно согревает. Искры от него разлетаются в стороны, падают на камень, тают, оставляя тёмные точки. Я протягиваю руку, касаюсь одной из них — и она проникает под кожу, оставляя в груди маленький, тёплый комочек.

— Зажги пламя в душе, — шепчет голос. Я не знаю, чей. Может, Руим. Может, моей собственной души.

Искры продолжают падать. Каждая — как воспоминание. Каждая — как удар.

—

Искра. Я бегу по снегу, смеюсь, и мама догоняет меня, обнимает, прижимает к себе. У неё в руках — пакет с бананами. Я вижу их первый раз в жизни. Она улыбается, глаза у неё уставшие, но счастливые.

—

Искра. Садик. Я плачу, у меня в руках портфель, который я не хочу брать. Воспитательница сажает меня рисовать, даёт яркие карандаши. Я рисую драконов, войны, принцесс — всё, что не могло случиться со мной в реальности.

—

Искра. Первый класс. Учительница Надежда Дмитриевна поднимает мою тетрадь двумя пальцами, как дохлую мышь, и говорит: «Этот ребёнок не здоров. Пишет левой рукой». Меня переучивают. Я ненавижу её. И себя.

—

Искра. Мама в больнице. Я прихожу к ней, вижу шрамы, трубки, бинты. Я не плачу. Я молчу. Я боюсь, что она умрёт.

—

Искра. Я взрослая. Мама говорит: «Жень, я не поеду в Москву. Что я там одна буду делать?»

—

Искра. Мама умирает. Я держу её за руку. Она холодная. Как Адиан сегодня.

—

Я открываю глаза. Слёзы текут по щекам — не замёрзшие, не ледяные. Тёплые. Я не вытираю их. Я просто сижу и смотрю на костёр в каменных ладонях. Он всё ещё горит.

— Что это было? — спрашивает Женька, и голос её дрожит.

— Моя жизнь, — отвечаю я. — Твоя жизнь. Наши жизни.

— Я вспомнила. Всё вспомнила. Маму. Папу. Шрамы. Учительницу. Всё.

— Я тоже.

Мы молчим. Долго. Только костёр потрескивает и бросает тени на стены.

— Мы не два разных человека, — говорит Женька наконец. — Мы — одна. Одна жизнь. Две дороги, которые сошлись.

— Да, — я киваю. — Мы — одна.

—

Я слышу шорох за спиной. Поворачиваюсь — Алинер открыл глаза. Он смотрит на меня — мутно, непонимающе. Но он видит меня.

— …Оджени?

— Я здесь, мастер. Я здесь.

ГЛАВА 4. МОГИЛЬЩИКИ И ЛЕДЯНОЙ ВЗГЛЯД

Я не хотела смотреть. Но я смотрела.

Пелену мекриша я натянула на себя, как вторую кожу, — она мерцала, дрожала, пропуская свет снаружи, но скрывая меня изнутри. Я стояла у выхода, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела сквозь дымку. За нею — снег, закат, тела. И люди.

Они появились, когда я уже начала думать, что мы здесь одни навсегда. Сначала я услышала их — хруст снега под сапогами, тяжёлые шаги, звук, похожий на то, как волокут что-то тяжёлое по замёрзшей земле. Потом увидела.

Их было много. Человек двадцать, не меньше. Солдаты — я узнала их по форме, по оружию, по тому, как они двигались: уверенно, безжалостно, как будто имели право находиться здесь. Они сгружали с подвод тела. Крылатые и бескрылые, взрослые и дети — их было так много, что снег вокруг них стал тёмным, пропитанным кровью.

Я не могла дышать.