Заговор братства - Арно Штробель Страница 22

Кристиан часто вспоминал свои детские мечты, в центре которых всегда находились большие красивые здания. Уже в восемь лет, когда Кельн, его родной город, лежал в руинах, он понял, что хочет стать великим архитектором. Художником, который будет создавать своеобразные здания, сконструированные для вечности. Он мечтал строить дома и мосты, которых никто еще не видел. Хотел прославить этим свою страну — Германию. Он мечтал о бесконечной свободе творческой личности, для которой не существует запретов и ограничений. А что он делает сейчас?

Опутанный предписаниями и правилами братства, окованный уставами церкви, он представляет собой марионетку, нитки которой дергают одновременно два кукловода. У него постоянно возникало чувство, что это переплетение все больше усложняется, в каком-то месте нитки так перепутались, что марионетка не может больше двигаться.

Главным, что побуждало его продолжать нынешнюю жизнь, были родители. Ортодоксальные католики, они чрезвычайно гордились тем, что робкий замкнутый маленький мальчик, который совсем не был привязан к церкви и интересовался в лучшем случае архитектурой церковных зданий, станет священником. Они знали о существовании братства, не понимая, однако, его истинных целей. Родители верили, что их сын готовится в элитном интернате к тому, чтобы повысить влияние и участие немецкого духовенства в делах католической церкви.

Они действительно знали очень мало, но могло получиться так, что братство придет к выводу, что они знают слишком много, если их мальчик внезапно уйдет из жизни. Мысль о том, что с родителями и сестрой из-за него может случиться беда, была для Кристиана самой страшной.

Языком, потерявшим от еще одного глотка вина свои обычные способности, Гампе, как уже часто бывало в этом месте дискуссии, привел свой главный аргумент:

— А что же Адам и Ева? Ганс, ты на самом деле думаешь, что Бог создал Адама из глины и вытащил у него ребро, которое превратил в нашу поддающуюся всем искушениям праматерь Еву? Ты правда в это веришь?

— Да, я в это верю.

Кристиан засмеялся. Он хорошо знал, что это приводит Ганса в ярость.

— Тогда ты, вероятно, веришь в то, что члены курии — добрые милые люди, которые заботятся лишь о благе человечества? Да нет, они думают только о своей собственной выгоде.

— Кристиан! — предостерег его Иоахим. — Прекрати. Это граничит с богохульством. Ты пьян. Твое поведение недостойно священника.

Как будто из противоречия Гампе одним глотком осушил свой стакан.

— Ах, богохульство! Это правда, дорогие господа священники. Вы не имеете представления о том, как идут дела в Риме. Я мог бы рассказать вам кое что. Однако вы, как дети, хотите видеть добрую фею. Вы сознательно не желаете знать правду.

Ганс встал.

— Достаточно. Я не хочу тебя больше слушать, Кристиан. Но если все так плохо, почему же ты решил стать священником? Если таково в действительности твое мнение, ты должен еще до рукоположения оторваться от этой жизни. Для тебя и, вероятно, для церкви так будет лучше.

Кристиан стал серьезным. Он минуту подумал, опять наблюдая за тенью гнома на стене. В этот момент она как будто также застыла в ожидании. Потом он показал на стул:

— Садись, Ганс. Я расскажу тебе о римской курии и о том, что произойдет благодаря таким людям, как мы. Людям, которые принадлежат к братству! Братство приведет католическую церковь к ее действительному назначению. Мы пройдемся огненным мечом по рядам дряхлых бездельников в Риме и заменим их нашими людьми. Мы будем…

— Я больше не стану слушать, Кристиан.

Иоахим тоже встал. Причем резко, его стул отлетел назад.

— Иди в постель. Проспись и забудь свои теории. Мы с Гансом уходим.

Дверь за товарищами закрылась, и Кристиан снова стал смотреть на тень гнома, которая при движении его руки около свечи начала дрожать.

— Мы с тобой очень похожи, — пробормотал он.

Ганс и Иоахим не забыли этот разговор. На следующее утро они отправились к епископу в Майнце Эрхарду Дитлеру. Сначала им сказали, что у его преосвященства нет времени, но когда Ганс объяснил секретарю, что он опасается того, что один из посвящаемых через несколько дней в сан священников принадлежит к ложе масонов, их приняли.

Полчаса спустя после этого разговора Кристиана, спавшего глубоким сном, разбудили. Его вызывал к себе епископ Дитлер.

22 сентября 1961 года, Кимберли

Фридрих фон Кайпен еще раз перечитал расшифрованную телеграмму из Майнца.

Проблема с Кристианом Г + говорил + епископ знает о С. + что делать? + Альфред.

Он медленно опустил бланк на письменный стол и несколько секунд смотрел в пустоту. Потом сжал кулак и с силой ударил по телеграмме, как будто этим можно было уничтожить новость. Фон Кайпен был в ярости.

— У меня с самого начала было чувство, что этот Кристиан Гампе слишком мягок. Уже в первый день, когда он, завывая, сидел перед фотографией своей семьи, мне было ясно, что с ним когда-нибудь будут большие проблемы. Однако того, что он вызовет опасность для всего братства, я не ожидал.

Между бровями Фридриха пролегла жесткая складка — верный знак того, что он вне себя. Когда молодой руководитель братства симонитов повернулся к нему, Ганс, его бывший спутник, невольно на шаг отступил.

— Свяжись с Альфредом. Я приказываю быстро решить эту проблему. Промедление может вызвать серьезную опасность для братства. Действовать следует осторожно. Надеюсь на него и жду результата. Все. Иди.

Ганс вышел.

Когда он открывал дверь кабинета, Фридрих увидел Эвелину.

Ее живот под голубым платьем был огромным. Перед глазами фон Кайпена возник образ Германа фон Зетлера.

Позаботься о том, чтобы у тебя был второй сын.

— Что ты здесь делаешь, Эвелина? Тебе нужно отдыхать.

— Я слышала, что ты говорил Гансу, Фридрих. Что случилось? Что с Кристианом Гампе? И что значит «быстро решить эту проблему»?

Несколько секунд он молча смотрел на жену. Потом чуть отодвинул ее в сторону и хотел пройти мимо, но она схватила его за руку:

— Фридрих, пожалуйста, ответь мне. В чем дело?

Он положил обе руки ей на плечи. В его взгляде было что-то нечеловеческое, и она почувствовала страх перед мужем.

— Эвелина, иди отдыхать и не хлопочи о том, в чем ты ничего не понимаешь. Я не буду ни отдавать тебе отчет в делах, ни обсуждать принятые мною решения. Ложись и позаботься о том, чтобы наш ребенок родился здоровым. Это твоя главная задача. Все остальное тебя не касается. Надеюсь, ты меня поняла.

Эвелина хотела сказать ему, что не позволит обращаться с собой, как с прислугой. Она имеет право знать,