Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц Страница 2

Он громко стучит, ждёт и стучит снова.

Коридор тонет в полумраке; в дальнем конце — дверной проём в залитую солнцем комнату. На фоне света появляется она и медленно идёт к нему, будто плывёт — как дух, неохотно возвращающийся в этот мир.

Подойдя ближе, он видит у неё в руке баллончик средства от шершней. Насадка выставлена на СТРУЯ, струя бьёт на двадцать футов; такой яд, пожалуй, надёжнее перечного баллончика.

— Вы миссис Деметер? Жена Дуэйна Деметера? — спрашивает он.

— Ещё со старшей школы, — отвечает она. — А вы кто такой?

— Бен Шепард. Я служил вместе с Дуэйном в Афганистане.

Правда это или нет, он не знает. Возможно — а возможно, никогда — он не был в Афганистане.

— Не помню, чтобы Дуэйн упоминал какого-то Бена Шепарда.

— Есть спецоперации и есть чёрные операции. Когда мы работаем по чёрным, мы не называем сослуживцев по именам, пока они живы и на службе. А вообще я знал Дуэйна только в его последнюю командировку.

— Вы были с ним, когда…?

— Когда это случилось? Да. Всё произошло быстро. В одно мгновение — и всё.

Она плотно сжимает губы, обдумывая его слова. В это ей хочется верить. Она не из тех женщин, которым нужно приукрасить правду, сказать, будто Дуэйн протянул достаточно долго, чтобы произнести: «Скажи Дженни, что я её люблю», — но и слышать, что он мучился, ей тоже не хочется.

— Вы всё ещё в команде? — спрашивает она.

— Нет, мэм. Теперь я гражданский. Насколько вообще могу им быть.

Она рассматривает его сквозь сетку.

— Зачем вы здесь?

— Рассел Соакс.

Опустив баллончик, Дженнифер Деметер снова поднимает его.

— Передайте ему, чтобы катился в ад.

— Если до этого дойдёт, мэм, я сам его туда отправлю.

Он говорит это без бравады, буднично, и, похоже, она улавливает эту интонацию.

— Вы что — Одинокий рейнджер?

— Нет, мэм. И коня по кличке Сильвер у меня нет.

— Рассел Соакс — змея.

— Не спорю.

— Вы что, из полиции?

— Нет, мэм.

— От полиции мне толку нет.

— Значит, пора действовать иначе.

Недоверчиво она всё так же изучает его сквозь сетку, которая превращает его лицо в пиксели — как и её.

— И что вам с этого?

— Есть чем заняться.

Она молча смотрит на него. Взгляд у неё ясный, голубой. Несмотря на потери, в этих глазах ничего не утонуло. Дух в ней — живой, держится на плаву, дышит.

Безымянный терпелив: ему некуда быть, кроме как здесь.

— Это из-за того, что Дуэйн для вас что-то сделал и вы хотите отплатить? — спрашивает она.

— Именно так, — лжёт он: такое объяснение успокоит её. Он позволил ей самой к нему прийти.

Она опускает баллончик.

— Может, у меня уже крыша поехала.

Он не торопит её — не просит впустить. На этом этапе она заподозрит подвох даже в самом лёгком поощрении.

Крепкая алюминиевая сетчатая дверь без крючка и без шпингалета. Она отпирает ключом глухой засов — с её стороны; с его стороны у замка нет скважины.

Она впускает его и снова запирает дверь.

— Я на кухне работаю. В конце коридора.

Она не хочет поворачиваться к нему спиной. Он идёт первым — к кухне.

В доме нет кондиционера, и он как котёл, где всё настаивается в жару.

Серафина, десяти лет, сидит за кухонным столом и читает книгу. Красивая девочка, вокруг головы — ореол блестящих золотистых волос. Она поднимает взгляд от романа, застенчиво улыбается и снова уходит в чтение.

Дверь открыта на заднюю веранду с сеткой — наверняка запертую. Там двенадцатилетний Макс устроился в плетёном кресле и тоже читает книгу. Он украдкой смотрит на гостя — и тут же снова в страницу.

— Неправильно держать мальчишку в заперти в его возрасте, — говорит мать, — но я не могу ни на секунду выпускать их из поля зрения, пока в мире есть Соакс.

Она ставит баллончик.

— Чаю со льдом, мистер Шепард?

— Спасибо, да.

Она чистила яблоки и резала их в большую миску с холодной водой. Миску она убирает в холодильник. Достаёт кувшин чая, наливает два стакана и ставит их на стол.

Он садится напротив Дженнифер Деметер. Серафина слева от него, будто целиком поглощена книгой.

Чай, подслащённый персиковым нектаром, превосходен.

— Откуда вы узнали о Соаксе и обо мне? — спрашивает Дженни.

— Вам лучше не знать. После того как с Соаксом случится то, что должно случиться, вам безопаснее знать меньше, а не больше.

Она наблюдает, как он пьёт. Костяшки на руке белеют, так крепко она сжимает свой стакан, но так и не делает глотка.

— Это похоже на сон, — говорит она.

— Нет.

Он кивает на девочку.

— Может, поговорим наедине?

— Они ещё маленькие, но я от них ничего не скрываю.

— Это неплохой способ жить.

— В такой ситуации — единственный. Соакс делает вид, будто одержим мной, но на самом деле ему нужна не я.

Женщина она видная: тридцать два года, приятные черты, ладная фигура; в ней есть и подкупающая живость ума, и полнота сердца.

Безымянный смотрит на Серафину. Дженни мрачно кивает.

И тут на него накатывает видение. Он ставит чай, не пролив ни капли, — и будущее волной входит в комнату.

Макс, в пижаме, скорчился в углу кухни; его лицо ударами молотка разбито на мозаику, как пазл. Дженни лежит ничком; затылок треснул и провалился внутрь, а осколки держатся на месте, будто на растворе из выдавленных мозгов. Серафины нет. Рассел Соакс и кудрявый мужчина с винным родимым пятном на лбу входят в комнату с брезентовыми тентами и армированным скотчем. Они начинают заворачивать мёртвых — мать и сына — в листы чёрного пластика.

Безымянный наклоняется вперёд, зажимает голову руками, будто пытается выдавить из себя это видение, которое его захлестнуло.

— Что такое? — спрашивает Дженни. — Что с вами?

— Ничего. Просто… мерзко думать, что он рядом с вами.

Если он скажет Дженни правду — у меня есть странная способность — она потребует узнать, что именно он увидел.

Он не поделится с ней видением — не только потому, что оно настолько страшное. Он не поделится потому, что тогда она спросит: