Рассказы 26. Шаг в бездну - Роман Голотвин Страница 2

– Мамочка… – тихо сказал Славик. – Мы же тебя похоронили…

Он плотнее прижался к Юльке, бледной, как сырое тесто, обхватил ручонками ее большой выпуклый живот. Ее беременный живот…

– Что, милый? – переспросила Ольга.

– Гробик был такой красивый, красненький. Блестящий…

Из кухни повеяло пригоревшими оладьями. Ольга дернулась, повернулась, чтобы побежать в кухню, выключить огонь на плите, и увидела мужа, стоящего в коридоре, метрах в двух. В руках у него было старое дедово ружье, стволом нацеленное на нее…

* * *

В тишине было слышно, как тикают часы. Ольга моргнула. Потом еще и еще. Веко нервно задергалось, она хотела поднести ладонь к лицу, чтобы успокоить глаз, но Вадим сухо приказал:

– Не шевелиться!

Они стояли в кухне, куда загнал ее муж, а дети осторожно заглядывали через окно из сада, наспех накинув куртки.

– Пусть они войдут, – сдавленно сказала Ольга. – В тапках же. Там холодно.

Вадим глянул на окно, но не ответил.

– Объясни мне, пожалуйста, что происходит. – Ольга осторожно села на табурет, ствол тоже чуть опустился, следуя траектории Ольгиного сердца. – Что, черт возьми, происходит, Вадик?

– Нет, это ты! Вы! Объясните мне!

Она подумала, что если встанет сейчас, подойдет, обнимет мужа, вдохнет запах его рубашки, погладит по волосам, то морок пройдет и все встанет на свои места: за окном расцветет нежное июньское утро, дети рассядутся на диване, а на тарелке будут остывать золотистые оладьи. Но острый злой взгляд Вадима остудил ее.

– Боишься меня? Ружье вон нацелил. На кого, Вадичка? На свою жену?

– Ты не жена мне!

– А кто же?

– Ты… ты… сама скажи, кто ты!

Вадим чуть опустил ружье и вытер рукавом пот, стекающий со лба.

Ольга оглядела кухню: никакой сковороды на плите, чайник новый, электрический, на полке вместо рисунка Славика теперь ее, Ольги, портрет в рамочке: она на этой самой зеленой, как полянка, кухне, держит в руках противень с горячим пирогом.

– Я тоже люблю эту фотографию… – Ольга заговорила уютным голосом, провела рукой по волосам, краем глаза наблюдая, как напряжено лицо мужа. – Ты помнишь, милый, в тот день к нам приехала твоя сестра с племянниками, и мы еще чашку разбили бабушкину, а потом…

Она не успела договорить, Вадим снова поднял ружье.

– Кто ты, черт возьми?!

– Да я же это, я! Твоя Оля!

– Моя Оля в гробу лежит. Разлагается уже. – Вадим смотрел на нее немигающим взглядом, черты лица его вмиг заострились. – Повторяю свой вопрос: кто ты? Зачем пришла в наш дом? Что тебе надо?!

Ольга съежилась на табурете, почувствовала, что сейчас разревется.

– Вадим, я не знаю, что произошло… Я сперва думала, вы все шутите. Зло шутите. Но за окном снег, а утром – моим утром – был июнь и солнце. У меня нет этому объяснения… Я только хочу, чтобы ты поверил мне!

Вадим молчал.

– Помнишь, – осторожно продолжила Ольга, – мы пошли в кино на первом нашем свидании? И я еще сломала каблук, а ты все порывался нести меня на руках. И еще… есть вещи, которые знаем только мы с тобой. Например, когда перестраивали этот дом, там, со стороны веранды, ты положил под ступеньку старый значок с лыжником, на счастье. Ты помнишь? Ты не мог этого забыть. Мы смеялись потом весь вечер и пели Визбора…

– Что ты такое? – закричал Вадим.

Может быть, это сон и все ей снится? Да, скорее, так и есть. Дверь неровная, углы косяка будто закруглены. Занавеска колышется, а сквозняка нет. На холодильнике недавно стояла ваза с сухоцветом – метелочками и оранжевыми фонариками, – нет теперь. А ее ли это дом? Конечно, сон, сон, сейчас она проснется!

Но лай в коридоре отрезвил ее. Дверь с шумом отворилась, и в кухню влетел огромный пес. Ольга инстинктивно дернулась, но в ту же секунду он бросился к ней, принялся лизать, повизгивая от счастья и виляя хвостом.

– Таврик? – изумилась Ольга. – Как ты вымахал! Узнал меня, узнал!

Она обняла пса, зарылась лицом в лохматую рыжую шерсть и разрыдалась. Когда же оторвалась от него, увидела, что Вадим сидит на табурете, опустив ствол ружья в пол, и плачет.

Уже начинало темнеть, и сколько минуло времени, Ольга не понимала. Вадим сбивчиво рассказывал про то, как ее нашли в кухне на полу, вот с этой самой сковородой в руках, как скорая не торопилась ехать, и когда через два часа пришел наконец врач, было поздно: сердечный приступ, надо бы реанимационную бригаду, да где ж ее возьмешь в дачной глуши? Смерть в машине скорой помощи, до райцентра не довезли…

– И вскрытие делали? – неожиданно для себя спросила Ольга.

– Да… – растерянно и почему-то виновато ответил Вадим. – Так положено… Справка есть…

Они долго смотрели друг другу в чужие глаза. Вадим залпом выпил стакан воды и продолжил…

…Похороны задерживали дольше положенного срока: ждали родителей Ольги, те добирались из Томска до Московской области три дня. Хоронили в присутствии только самых близких: семьи и двух Ольгиных подруг из института. Дети плакали сильно, особенно Маша, потом у нее поднялась температура, и недели две она лежала больная – таблетки мало помогали. Юля держалась стойко, но переживала, конечно. И из-за смерти, и из-за того, что траур отодвинул свадьбу. Славик все не верил, подходил к гробу, просил маму открыть глаза. Бабушка хотела увести его, но он обнял ножки стола, на котором гроб стоял, и сказал, что никуда не уйдет. А сам Вадим… Что тут скажешь…

Он снова смахнул слезу. У Ольги сжалось сердце.

– Вадичка, любимый мой! Я не знаю, что это за наваждение! Я же вот, здесь, никуда и не отлучалась, не умирала! Я живая! Живая!

Она схватила со стола нож и с силой резанула по пальцу. Ладонь мигом окрасилась алым, струйка крови потекла на светлую льняную скатерть. Ольга встала и сделала к мужу шаг. Обнять его! Он успокоится, поймет, что все это наваждение.

– Положи нож! – закричал он, вскочил и снова поднял ружье.

Ольга обессиленно опустилась на табурет. Таврик – единственный, кто признал ее в этом, ставшим вмиг чужим, доме, ткнулся лбом ей в колени и, поскуливая, принялся лизать пораненную руку.

Вадим смотрел на Ольгу, нижняя губа у него заметно подрагивала.

Они сидели молча, не зная, что сказать, и не в силах отвести друг от друга взгляд. Несколько раз в кухню заглядывала Юля, но отец прикрикивал на нее, и она исчезала, осторожно закрыв дверь.