Другой взгляд - Альбина Равилевна Нурисламова Страница 2

Когда Анечкины родители умерли, не в один день, конечно, но в один год, по очереди, квартира досталась Арсению. Анечка, в отличие от Нины Васильевны, выгодно вышла замуж за москвича, перебралась к нему в столицу и добровольно отказалась от своей доли наследства. Легко быть добренькой, когда нет проблем с деньгами! Арсений квартиру родительскую продал и подался в ту же Москву, вслед за сестрой. Тоже женился там, сына родил, а потом раз – и попал под поезд. Из родни у Анечки остался только племянник, Сашка.

Вот скажите, стал бы нормальный человек менять столицу, где у неё, между прочим, единственный родственник имеется, на провинцию?! Но Анечка с детства была странная, чудная. Когда она появилась на пороге Нининой квартиры, та чуть в обморок не упала. Столько лет не виделись! Анечка на шею ей бросилась, давай обниматься, слёзы от счастья лить. И вроде всё такая же, как на выпускном. Нина Васильевна даже поморщилась от досады.

Сама-то она отяжелела, погрузнела. Раз в полгода делала на голове практичную «химию» в парикмахерской, где пенсионеров стригли и причёсывали со скидкой. Носила тёмные добротные костюмы, квадратные пальто, мохнатые кофты из колючей шерсти, а дома – пёстрые фланелевые или сатиновые халаты. По возрасту! А бывшая подруга Анечка стояла перед ней в брючном костюме песочного цвета с легкомысленными васильково-бирюзовыми вставками. На шее – шифоновый лазоревый шарфик. В ушах – длинные серебряные серёжки с синими камушками. Стрижечка затейливая – волосок к волоску. Туфельки на каблучке. Фифа.

Нина Васильевна подумала, что это она в честь приезда так вырядилась. Но вскоре выяснилось, что Анечка постоянно что-то этакое на себя напяливает и волосы укладывает. Даже дома. И шарфиков этих у неё миллион, к каждой тряпке – свой, подходящий. А уж в квартире (которая, кстати, побольше, чем у Нины Васильевны) чего натворила! Денег-то, видать, от продажи московской квартиры о-го-го сколько осталось, вот и хватило на шикарный ремонт.

Но, вынуждена была признать Нина Васильевна, забегая к Анечке каждый день, дело вовсе не в дорогущей плитке, натяжных потолках и гладких обоях с набивным рисунком. У Анечки всё диковинно. Две стены сама красками расписала, навроде фотообоев. Статуэтки какие-то, цветы в кадках, мебель светлая, коврики разные, картины… Борька, как пришёл, сказал, что в этом доме много воздуха и простора. Нина Васильевна губы поджала в ниточку и ничего не сказала.

Потому что воздуха – его везде одинаково. А эти двое вечно разговаривали так, что со стороны казалось: никого рядом с ними нет, одни на белом свете. Борька уж седой весь, а как Анечку снова увидел, спину стал держать и ботинки чистить. Смех, да и только!

Нина Васильевна помнила, как Анечка рыдала на её плече после выпускного вечера. Увидела, что Борька поцеловался с Ленкой Веригиной! Нина точно знала, что Ленка сама на Борьке повисла, он растерялся и не успел её оттолкнуть, а тут Анечка возьми да и приди! Нина могла бы об этом подруге рассказать, но… не стала. Зачем? Пускай разбираются! В сердечные дела вмешиваться – себе дороже. Борька сам виноват: бегал за Анечкой чуть не десять лет, а так ничего и не сказал, только смотрел, как телёнок. И Анечка хороша: тоже сохла по нему и молчала. Взяла бы да призналась! Нет же, гордая.

Она-то, Нина, чего только не делала, чтобы Борьке понравиться! Домашние задания списывать давала, на контрольных подсказывала, юбку укоротила на три сантиметра – вспомнить стыдно… А он ноль внимания.

Эх, чего уж теперь… После выпускного Анечка с Борькой и не поговорили толком ни разу. Она в Москву учиться уехала, он в какую-то военную академию подался. Помотался-помотался по стране, и тоже несколько лет назад вернулся. Женился, говорит, целых два раза. Только не жилось что-то с жёнами. От первой супруги сын родился, в Германии давным-давно живёт.

У Борьки сын. У неё, Нины Васильевны, дочь. А всё равно одни, как и Анечка, которая так родить и не сподобилась. Почему? Бог весть. Может, фигуру берегла.

Нина Васильевна запустила в кастрюлю к бодро булькающим овощам и грибам нарезанную кубиками картошку и убавила огонь. «Через двадцать минут можно отключать», – удовлетворённо заключила она. После надо в магазин сходить, сметаны купить и хлеба. Хотя, может, не стоит сметану-то? Как-никак пост… Нина Васильевна с минуту поколебалась, но решила побаловать себя. Что за щи без сметаны? В конце концов, может, и нет никакого Бога. Она всю жизнь физику преподавала, и ни одного доказательства его существования не увидела. А если Бога нет, так ради чего тогда суп без сметаны есть? А коли он всё-таки существует, то понимать должен: у неё диабет. Она больной человек.

Нина Васильевна задумчиво посмотрела в окно. На противоположной стороне улицы, на первом этаже пятиэтажки, располагался большой магазин. Когда-то он назывался лаконично – «Продукты», а теперь на вывеске красовалось мудрёное слово «Элком». Но магазин так и остался прежним, со скучными очередями и грубоватыми продавщицами. Правда, здесь теперь продавались ещё и хозяйственные товары. Люди входили и выходили, спешили по своим делам, а Нине Васильевне давно спешить было некуда, не к кому и незачем.

Выйдя на пенсию, она, незаметно для себя, стала останавливаться и подолгу беседовать у подъезда с другими пожилыми женщинами. У неё почему-то проснулся жадный интерес к чужим жизням, и они с Лидой Мясниковой и Любой Парамоновой подолгу смаковали, подробно обсуждали то, что не имело к ним лично никакого отношения.

Беседуя с соседками, Нина Васильевна меньше думала о себе. Постепенно таяла тяжкая обида на директрису Марину Альбертовну, однажды мягко намекнувшую ей, что пора на заслуженный отдых; на коллег и учеников, совсем не огорчившихся её уходу. Нина Васильевна, оказывается, не так учила, не так объясняла, не так с детьми разговаривала… А то, что всю себя школе отдавала, дочь с мужем, можно сказать, забросила? Это, выходит, не считается?

Досужие разговоры позволяли забыть о дыре, которая образовалась в душе, и которую Нина Васильевна распознавала по ледяному холоду и горестному ощущению внезапной пустоты. А потом её товарки, которые были на десять-пятнадцать лет старше, одна за другой умерли. И каждый раз, вглядываясь в их мёртвые пожелтевшие лица, Нина Васильевна думала: есть ли там что-то? Есть ли тот, кто всё до донышка про тебя знает? Будет ли спрос? Но притихшие и умолкнувшие навсегда подружки