Заговор братства - Арно Штробель Страница 19

Фон Зетлер покачал головой, и его мясистые щеки качнулись при этом в разные стороны.

— Нет, господин фон Кайпен, не нахожу. Скажу вам сразу, я этому не верю. Незадолго до смерти Герман писал мне и назвал вас в письме своим приемным сыном. Это верно. Однако он писал и о том, что ему так плохо, что иногда у него возникает чувство, что боли сведут его с ума. Письмо было очень личным, и он, конечно же, никогда бы не написал его, если бы не хотел перед лицом смерти возобновить прерванные родственные отношения. Кто знает, может быть, вы использовали момент его душевной слабости для того, чтобы подсунуть ему завещание, в котором он объявлял вас своим единственным наследником. А может быть, он действительно был не в себе…

Фридрих напряженно слушал.

— Прошу вас дать мне конверт и завещание. И еще мне нужен перечень того, что относилось к личному состоянию фон Зетлера, и того, что вложено в семейное предприятие. Пожалуйста, подробно, включая недвижимость, все, что принадлежит дочерним фирмам, и все, что имеется в наличии в данный момент.

Фридрих почувствовал волну гнева, которая грозила захлестнуть его. Но он сумел справиться, гнев уступил место железному спокойствию. Он посмотрел на толстяка.

— Конверт и завещание да, все остальное — нет. Я не желаю вводить чужого человека в дела своего предприятия.

Фон Зетлер вскочил с неожиданной для своих габаритов быстротой.

— Чужого? Вашего предприятия? — Он сорвался на крик. — Что вы себе позволяете? Мы говорим о семейном владении Зетлеров. Я фон Зетлер, я имею право…

— Нет, никаких прав вы не имеете, потому что речь идет не о семейном предприятии, а об имуществе Фридриха фон Кайпена. Это я.

Фридрих так же спокойно, как говорил, повернулся и вышел. Он отправился в свой кабинет, чтобы взять конверт и завещание.

Закрыв сейф, он на минуту задержался у себя. У Геральда не было никаких юридических прав. Если этот адвокат подаст жалобу здесь, в Кимберли, они ничего не добьются. Завещание Германа оспорить невозможно. И все-таки разбирательство нежелательно — будут копаться в финансах и полезут в дела фирмы. При этом в луче света могут оказаться такие вещи, которые Фридрих предпочел бы оставить в тени. Фон Зетлера нужно убедить в том, что он проиграет в любом случае. А если убедить толстяка не удастся, значит, придется обратиться к другим средствам. Его злило, что Герман проявил сентиментальность и послал этому Геральду письмо. Фридрих сквозь зубы выругался, взял завещание и конверт и пошел в гостиную.

Геральд и его поверенный явно были заняты какой-то дискуссией, но, едва заметив Фридриха, тут же прекратили ее.

— Вот конверт и завещание, господин фон Зетлер. Если вам будет угодно, могу оставить вас, чтобы вы вместе со своим адвокатом смогли ознакомиться со всем этим в полном покое.

Фридрих не отдал конверт и завещание Геральду, хотя он протянул руку, а положил их рядом с ним на столик.

Геральд фон Зетлер кивнул.

— Да, я хочу остаться один. Господин Шоллер сможет позднее посмотреть завещание, если я решу, что в этом возникла необходимость.

Курт Шоллер встал и, обойдя Фридриха, словно перед ним был шкаф, вышел из комнаты. Фон Кайпен последовал за адвокатом.

Шоллер устроился в плетеном кресле на веранде, — в тени. Он жестом указал на кресло напротив, когда туда вошел Фридрих.

Адвокат спросил:

— Как вы попали в Южную Африку, господин фон Кайпен?

Фридрих посмотрел в глаза юристу Геральда. Почему-то Курт Шоллер был ему симпатичен. Лицо приятное и очень открытое. Может быть, внешность была не последней причиной того, что он стал успешным адвокатом? Фридрих решил, что будет лучше, если он проявит к молодому человеку внимание. Он рассказал Шоллеру историю, которую они придумали еще вместе с Германом:

— Герман и мой отец знали друг друга с войны, они служили вместе. Отец не перенес поражения вермахта. Крах Третьего рейха стал и его крахом. Он не смог приспособиться к тому, что последовало за капитуляцией Германии, и вскоре покончил жизнь самоубийством. Мать уже за несколько лет до этого ушла в свой собственный мир. Мир, в котором ее первенец — мой старший брат — не погиб, а оставался вместе с ней. Мне было четырнадцать лет. Я не мог о себе позаботиться, и, вероятно, мне пришлось бы жить в интернате. И тут приехал Герман. Он хотел навестить боевого товарища и пришел как раз в тот момент, когда смог принять участие в его похоронах.

Герман предложил мне поехать в Кимберли. Он сказал, что там есть немецкая школа, я закончу ее, а потом буду работать в его фирме. Это была гораздо лучшая перспектива, чем та, что ожидала меня, и я согласился.

Возникла пауза. Друг на друга мужчины не смотрели. Один из них, очевидно, был погружен в воспоминания, второй явно взвешивал, что в этой истории правда, а что нет.

Через какое-то время Фридрих спросил:

— А кто вы, господин Шоллер? Давно ли вы знаете Геральда фон Зетлера? И насколько хорошо вы его знаете?

Курт улыбнулся. Видимо, это профессиональная улыбка, решил Фридрих. Она появляется на лице этого человека каждый раз, когда он собирается заговорить.

— О, если о нескольких неделях можно сказать «давно», то я знаю его давно. Мы познакомились случайно, во время одного мероприятия. Узнав, что я адвокат, он спросил, очень ли я сейчас занят. У меня как раз было не так много дел. Геральд предложил мне поехать с ним в Южную Африку, сказал, что дело идет о наследстве. До отъезда мы виделись с ним три или четыре раза.

Фридрих кивнул.

— Господин Шоллер, возможно ли, чтобы один из лучших адвокатов Берлина был не очень занят? Разве в Германии не осталось преступников? Не возникает никаких спорных вопросов?

Шоллер снова улыбнулся.

— Это, господин фон Кайпен, объясняется тем, что один из лучших адвокатов Берлина вступил в небольшой конфликт с законом, потому что занимался некоторыми денежными вопросами, которые, скажем так, были не безупречно законны.

Фридрих был поражен таким прямым и откровенным ответом. Однако…

— Господин адвокат, вы дали мне компромат сами на себя. А если я воспользуюсь им?

— Открою вам еще один секрет. Я согласился сопровождать фон Зетлера только потому, что это дало мне верную возможность мгновенно исчезнуть из Германии. И оказаться очень далеко от