Чародей смерти - Винсент Клиш Страница 16

— Порки, Порки, жирный свин, обосрался без штанин!

Лестница была скользкой. С каждой перекладиной казалось всё выше.

Руфус боялся.

Но злость была сильнее. Он лез вверх.

— Головкой вниз! — крикнул Пауль.

Пауль был очень популярным мальчиком и почти не сомневался в выигрыше. В школе Порки считался трусом.

И потому Руфусу пришла в голову роковая мысль.

Он сел на узкие перила, ограждавшие платформу. Доказать. Что не боится.

Когда он упал спиной на край бассейна, врачи позже назвали это оскольчатым переломом грудного позвонка.

Они говорили, что ему невероятно повезло. Нервы остались целы. Иначе всё закончилось бы параличом. Но и без того последствия оказались тяжёлыми. Позвонки срослись плохо. Некоторые нервы навсегда оказались зажаты костными обломками.

С тех пор боль в спине стала его постоянной спутницей. Тридцать лет. Днём и ночью.

— Вы можете встать? — спросила женщина.

Руфус открыл глаза.

Ярость исчезла.

Он посмотрел на неё.

— Вы очень красивы, — сказал он.

Женщина уже собиралась спросить его имя.

Но поезд въехал на станцию.

Руфус резко поднялся, прихрамывая вышел из вагона — и почти сразу исчез в ночи.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 15

Руфус добрался до своей квартиры только под утро — после того как долго и бесцельно бродил по городу, уходя всё дальше, насколько позволяла его изуродованная нога.

На следующий день он несколько часов лежал в темноте своей комнаты, ожидая, пока боль в спине немного утихнет.

Свет был выключен. Вокруг стояла полная тишина. Руфус полностью сосредоточился на колющей боли, которая яркими, пульсирующими толчками расходилась от шеи в правую руку.

Боль была его постоянной спутницей. Она мучила его — и вместе с тем стала почти привычной. Когда-то он даже пытался принять её как часть своей жизни. Как могущественного врага, с которым заключаешь союз, потому что победить его невозможно.

Но по-настоящему смириться так и не смог.

— Ты уже здесь? — вырвал его знакомый голос из бесконечного круга одних и тех же мыслей.

В зеркале он увидел, что в гримёрку вошла Мадам.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила она.

В этот день они оба пришли в Mes Amis рано.

— Не волнуйся, — ответил Руфус.

— Возможно, как раз кому-нибудь и стоило бы поволноваться, — ответила Мадам, подтягивая к себе шаткий стул и осторожно на него усаживаясь.

Руфус не обернулся. Их взгляды встретились только в зеркале.

— Руфус, я правда рада, что у нас наконец получилось. Я уж думала, ты вовсе не хочешь выступать в моей маленькой развалюхе.

— Не говори так, — тихо возразил Руфус. Он прекрасно понимал, что Mes Amis — всё, что у неё есть. И что она любит этот театр всем сердцем. — Мне нравится твоё варьете. Просто каждый раз, когда ты меня звала, я уже был ангажирован.

— Два года назад ты был в Касселе, я помню. Я тогда очень хотела взять тебя в свою программу — потому что шоу у меня было, честно говоря… ну, так себе. А в прошлом году?

Руфусу не понадобилось долго думать.

— Эссен, — коротко ответил он.

Мадам давно заметила, что даже с коллегами Руфус говорит немного.

— Ты всё время держишься в стороне. Кроме сцены почти ни с кем не разговариваешь. Остальные уже удивляются. У меня уже несколько дней ощущение, что тебя что-то тяготит.

Руфус помолчал несколько секунд.

— Ты сама знаешь, чем мы занимаемся, — наконец сказал он. — Мы стоим перед ними и смеёмся. Каждый день. А они смотрят на нас. Но на самом деле не видят. Они не хотят знать, кто мы на самом деле.

— Тебя долго не было, — сказала Мадам. — Я знала Теодора. Он очень тебя ценил.

Теодор был тем фокусником, который когда-то заметил талант юного Руфуса и занялся его обучением. Имя своего наставника Руфус не слышал уже много лет.

— Должно быть, я стал для него большим разочарованием, — ответил он.

Мадам положила руку с крупными, броскими перстнями ему на плечо. Тепло её ладони показалось Руфусу приятным, и он, сам того не заметив, на мгновение закрыл глаза.

— Наоборот. Он всегда был уверен, что ты далеко пойдёшь. Ему нравилось, что ты умел увлекать публику не только своими трюками — ещё в детстве. То, как ты их обводил вокруг пальца… Мы тогда часто о тебе говорили.

— Это было до аварии.

— Я знаю. Теодор несколько раз навещал тебя в больнице. У тебя ведь не было много друзей в детстве, верно?

Руфус едва заметно пожал плечами.

«Какое было твоё самое ужасное выступление?»

— У меня была магия.

Мадам не стала расспрашивать дальше. Она чувствовала, как тяжело Руфусу говорить о прошлом.

— Я тоже была одинока, — мягко продолжила она. — Маленький мальчик, который играл с куклами, не пользовался в деревне большой популярностью. Понятия не имею почему.

Руфус не знал, что ответить. Его взгляд скользнул по бесчисленным автограф-картам, пёстро развешанным вокруг большого освещённого зеркала.

В варьете принято, чтобы артисты, выступавшие там, оставляли на память фотографии и приветствия. Некоторые из тех, кто когда-то оставил свои карточки в гримёрках Mes Amis, уже давно умерли.

— Они кричали мне вслед ужасные вещи, которые я никогда не забуду. Но что я мог с этим сделать? Я ведь такой, какой есть.

Мадам снова села, достала из серебряного портсигара сигарету и закурила.

— Когда-то, на старых ярмарках, люди смеялись над горбунами и карликами. Просто потому, что они были другими, ненормальными. Но со временем это вышло из моды. А смеяться людям всё равно хотелось. И тогда место горбунов заняли мы, педики.

Она с наслаждением затянулась и выпустила дым высоко под потолок старой комнаты.

— Мужик в женском тряпье. Один из этих. Они не говорили этого вслух. Но думали именно так.

— Но ты ведь знала это заранее, — сказал Руфус.

— Таковы были правила. И я их приняла.

Руфус всё ещё смотрел в зеркало, но опустил взгляд, чтобы не видеть бесконечно собственное отражение. Потом всё-таки повернулся к Мадам.

— Каково это — иметь родителей? — тихо спросил он дрогнувшим голосом.

Мадам ненадолго задумалась.

— Знаешь, что меня всегда раздражало? Ещё с детства?

Руфус молчал.

— Что у человека обязательно должно быть всё от кого-то. У мальчика голубые глаза — значит, от отца. Смотрите, как красиво он поёт — это от тёти. Никто не может представить, что у человека могут быть качества, которые принадлежат только ему самому. Которые выражают его собственную личность.

Мадам затушила сигарету в блюдце на маленьком столике рядом и поднялась.