Thornbird - Эль Кеннеди Страница 14

Дэн даже не моргает при виде меня.

— Рано вернулась с прогулки, да? — бормочет он.

Наверное, меня не удивляет, что мои ранние вылазки не остались незамеченными. Воспитывая подростков, Дэн и Мэгги, наверное, привыкли спать вполуха.

— Я думала съездить куда — нибудь ненадолго. Вы не против, если я возьму пикап Мэгги? Клянусь, я хорошо вожу. Я брала уроки в…

— Ключи в прихожей, — перебивает он, поворачиваясь к шкафу за кружкой.

Дядя Дэн — отличный парень.

Так как сегодня суббота, машин почти нет, и дорога занимает меньше десяти минут. Адрес мне незнаком, но я знаю, что он правильный. Я нашла его в интернете. Однако я не сворачиваю на длинную пыльную подъездную дорогу. Это частная территория, и поскольку Габриэль Торн — такая печально известная фигура в истории этого города, я волнуюсь, что вокруг его дома могут регулярно патрулировать полицейские.

Я съезжаю с дороги в полумиле от него и паркуюсь на обочине, включив аварийку. Надеюсь, какой — нибудь добрый самаритянин не узнает пикап Шипли и не позвонит тёте с дядей. Я свешиваю ноги в ботинках через борт пикапа, выпрыгиваю и скрываюсь среди деревьев.

Дорога недлинная, и это место больше не кажется незнакомым. Будто моё тело точно знает, куда идти — ноги несут меня через лес, ботинки уверенно ступают по плотной подлеске протоптанной тропы. Когда я подхожу к невысокой примитивной каменной стене — просто куче круглых речных камней, спускающихся по склону и исчезающих за поворотом — я знаю, что иду правильным путём.

Эта стена проходит прямо мимо места, которое я когда — то называла домом.

Но сейчас это слово здесь неуместно. Дом — это то, куда люди с нетерпением возвращаются после долгого отсутствия. Я не могу сказать того же об этом месте. По мере того, как я иду, меня охватывает ужас. Но по какой — то причине я не могу заставить свои ноги остановиться.

Прежде чем я дохожу до поляны, я вижу их. Сначала несколько, потом всё больше и больше. Некоторые давно исчезли, остались только обрывки бечёвки, как тонкие ветви плакучей ивы. Старые, разбитые скворечники. Я пытаюсь отвести взгляд, но куда бы я ни посмотрела, там ещё один. Десятки. Когда — то они были яркой радугой красок, превращая этот лес в сказочное убежище фей. Теперь они выцвели, лишились стенок, висят под странными углами, едва держась, давно покинутые пернатыми друзьями.

Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и выдыхаю, закрывая глаза.

Всплывает воспоминание. Мне лет шесть, я сижу за кухонным столом и смотрю, как отец сколачивает стенки нового скворечника. Он делал столярную работу, а я украшала. С гордостью я смешала две краски, чтобы получился уродливый серо — фиолетовый цвет, и так радовалась, что сейчас прикоснусь кисточкой к деревянной поверхности.

— Я нарисую черные горошины, — сказала я, облизывая губы в предвкушении. — Как на фиолетовом леопарде.

Он взглянул на меня с улыбкой.

— Ну какой же шедевр получится, мой маленький воробушек.

Меня передёргивает от этого прозвища, и я открываю глаза, глядя на один из пустых скворечников. Вся краска выцвела. Это тот самый, из того дня?

Их здесь так много. Некоторые лежат на земле среди сухих листьев, превратившись в щепки. Это место похоже на кладбище. Здесь покоится детство Габриэль Торн.

Подумать только, меня назвали в честь этого чудовища.

Меня снова передёргивает, и я делаю ещё шаг, хрустя густыми коричневыми листьями. Когда крыша нашего бревенчатого дома появляется в поле зрения, у меня перехватывает дыхание.

Наш домик в лесу. Наш маленький кусочек рая.

Так он говорил. Все остальные дети жили на настоящих улицах, с газонами, асфальтированными дорогами и соседями за забором. У нас ничего этого не было, и я немного завидовала. Но мой отец всегда говорил, что быть здесь, в глуши — это мечта, ставшая реальностью. Журчащий ручей на заднем дворе нашего дома. Деревья, деревья и ещё раз деревья. Никто нас не беспокоит. Акры и акры покоя и уединения.

Я и не подозревала, что, пока я спала, он покидал наш райский уголок и убивал женщин.

Я нахожу ручей — сейчас это не больше, чем грязный овраг. Он был слишком мелким для рыбалки и вообще ни на что не годился. Он даже не журчал, разве что, когда шёл сильный дождь. Хотя он маленький, мне приходится наступить на плоский камень в центре, чтобы перепрыгнуть на другую сторону, где я нахожу тропинку среди листьев. Мы с отцом протоптали её, пробираясь по траве и оставляя следы на мягкой земле, пока искали новые ветки для каждого скворечника.

Тропа ведёт прямо к дому. К «большому дому», как называла его мама. «Маленький домик» находился в четверти мили отсюда. Мастерская отца. Я поворачиваю голову и вглядываюсь сквозь деревья в ту сторону. Но я не готова его видеть. Пока нет. Может, никогда.

Дом, в котором прошло мое детство, — это каркасное здание с двускатной крышей, которая почти касается земли. Задняя часть дома из темного дерева выглядит старой, потому что ее давно не красили, а в заколоченном до половины заднем окне есть большая дыра. Она похожа на глаз, который смотрит на меня.

Значит, он заброшен. С тех пор как мы уехали, здесь никто не жил.

Я отвожу взгляд. У задней стены стоит старый угольный гриль, с трудом удерживающийся на трёх сгнивших ножках.

— Кто хочет бургеры?

Я вспоминаю, как мой отец стоял перед грилем в своём дурацком фартуке «прохлаждаюсь и жарю» и поварском колпаке, а мы с мамой спешили накрыть стол для пикника тарелками и соусами. Мы так смеялись над его нарядом — подарком, который мы сделали ему на День отца. Это был хороший день. Мы были так счастливы.

Я сглатываю, не желая думать о том, что случилось потом.

И только когда я выхожу из — за деревьев, я слышу это.

Музыка. Рифф на гитаре и гнусавый мужской вокал.

Мой отец был без ума от кантри. Он любил Алана Джексона, Джонни Кэша и Тима Макгроу. Он громко включал их музыку, танцевал с моей мамой по гостиной, а она так смеялась, что я начинала хихикать, пока у меня не начинало болеть в боках.

Но мой отец сейчас в тюрьме. Заперт в камере.

Так откуда же доносится музыка?

Сначала я думаю, что мне просто кажется. Но затем я крадусь к передней части дома и вижу