Провалы - Ольга Птицева Страница 10

Егор тем временем взбежал по лестнице наверх, огляделся и задумчиво присел на ограждение. Лицо у него было отстраненным; он шевелил губами и определенно чего-то ждал. Соня решила его не отвлекать — наверное, вспоминал, где был сделан кадр. Опустилась рядышком, затихла, прислушалась сначала к себе — по телу ползали щекотные мурашки тревожного ожидания, — потом к Егору, но вместо чужого напряженного думания разобрала приглушенную наушниками Билли Айлиш: ноу тайм ту дай[1].

— Ты издеваешься надо мной, что ли? — Соня рванула наушники и нависла над Егором. — Самое время, блин…

Тот даже не шелохнулся, снова водрузил наушники на голову.

— Сейчас дослушаю — и пойдем. Я уже все вспомнил.

И правда, стоило чуть слышной песенке оборваться на последней ноте, как Егор убрал наушники в рюкзак и уверенно направился по Земляному Валу — мимо россыпи кафешек и магазинчиков с цветами и кофе. Соня отлично знала этот район. Она, кажется, и не уезжала никуда с Басманного дольше, чем в отпуск. Вот и Ольга тоже была привязана к этим разномастным улочкам: выбирай любую, вставай на углу дома, поджигай сигаретку и смотри, как гаснет позднее июньское солнце.

— Вот тут, — наконец сказал Егор, останавливаясь у семиэтажного кирпичного дома, разделенного арочкой. — Я шел из художки домой, у нас был вернисаж, пришлось задержаться. А она… Ольга, да? Вот Ольга стояла тут… — Он провел рукой по кирпичной кладке. — Я сначала ее не увидел, а потом как начало гудеть — и я сразу понял, что надо попробовать снять…

— Гудеть? — переспросила Соня.

Егор вздрогнул, рассыпая вокруг себя колкие, испуганные частицы. Соня задержала дыхание, чтобы их не вдохнуть.

— Я так сказал, да? — переспросил Егор. — Черт.

— Не черти, — зачем-то поправила его Соня. — И все-таки: что значит «начало гудеть»? Поезд, что ли, проехал?

Рядом как раз тянулись линии многочисленных диаметров. Но Егор так стремительно побледнел, что от его страха у Сони заложило уши.

— Да, поезд, — неловко пробормотал Егор и попятился. — Короче, тут она стояла. Вот. А я пойду, наверное, а то меня мама искать будет…

— Иногда я вижу то, чего нет, — выпалила Соня, чтобы он остановился, — и он остановился. — И постоянно чувствую всякое чужое. Например, сейчас тебе страшно и неловко. Для меня это как зимний сквозняк: когда открыл форточку, а из нее в комнату дует ветер вместе с колючей снежной крошкой. Как-то так, представляешь? — И застыла, протянув Егору раскрытую ладонь. — Давай посидим где-нибудь и все обсудим. Пожалуйста.

Егор постоял немного, потом решительно сжал Сонину руку и сразу отпустил.

— Чувствуется примерно так же, — признался он. — Как снежный сквозняк. Пойдем, тут пироги вкусные недалеко. Только ты угощаешь.

Пироги и правда оказались вкусные, но у Сони кусок в горло не лез — тошнило от тревоги. Так что она покрошила зажаристую корочку вилкой, глотнула клюквенного морса и принялась слушать сбивчивые объяснения Егора.

— Иногда я иду и чувствую, как все кругом начинает вибрировать. Как землетрясение, но ничего на самом деле не трясется. — Он погладил большого белого кота, развалившегося на подоконнике. — Я как-то у трансформаторной будки завис — очень уж там похоже электрический ток гудит, настолько он сильный. Похоже, да, но все равно не так. Короче, я быстро понял, что чувствую всякое, чего не существует на самом деле. Что у меня галлюцинации. И значит, я тю-тю. — Он постучал указательным пальцем по виску.

— Почему сразу тю-тю? — осторожно спросила Соня.

Егор посмотрел на нее внимательно, но без обиды.

— А ты как думаешь? — спросил он. — Вот тебе самой что врачи говорят, когда ты им про снежный сквозняк затираешь?

Соня отвернулась к окну — мимо проехал трамвай с боком, расписанным под хохлому.

— Говорят, что это реакция на травму, — ответила она, помолчав. — Что мозг перегружен. Что все пройдет.

— И мне так же говорили, — кивнул Егор. — У меня это лет с двенадцати началось, но последний год — совсем уж часто. Никто не верил, — продолжил он. — Кроме папы. А так все по классике: психиатр, невролог, колес столько назначили, что у мамы аж две таблетницы с собой постоянно. Ну и просили меня, конечно, чтобы я никому не рассказывал.

Кот потянулся, выпуская когти, и Егор убрал руку.

— Короче, я как-то подумал: а что, если это не со мной что-то не так? Что, если это с местом? Ну и начал фотографировать места, где гудит сильнее всего. Просто так, на телефон.

Он замолчал, потер ладонями лицо — и будто стал старше лет на десять. Соня чувствовала, как тускнеет вокруг него пространство, как наполняется глухим бессилием.

— На фотках было совсем не то, что я видел глазами, — наконец сказал Егор. — Нет, не так. Там было что-то еще. Как будто засветка какая-то… А потом я приблизил изображение — и увидел людей. Размытых, вытянутых, будто их кто-то хотел стереть, но до конца не получилось. Я точно знаю, что их там не было. Пустая улица, остановка пустая, площадка детская. В реальности — никого, а на фото — хренак! И есть.

По спине у Сони скатилась холодная, потная капля.

— Но фото Ольги ведь четкое. Никаких засветов, хорошее качество… Ты уверен, что ее не было тогда на улице? Ну, на самом деле.

В ответ Егор как-то съежился, опустил ладонь коту на живот, зарылся пальцами в мягкое.

— Последние недели гудеть стало чаще… и сильнее, — глухо проговорил он. — И на фотках люди стали появляться четкие. Вот как твоя сестра, например.

— Ты запомнил, когда это началось? — спросила Соня и сама удивилась ломкости своего голоса.

—